Пина Ветринская — Кельсткий сказ: Озеро Нетленных

Поведаю вам я сказанье о днях, что укрыла седина,

О землях и лицах, исчезнувших в былом, как камень в тумане.

Не ради содроганий и хлада, что пар исторгают

Из бренных тел, что живут, — но ради подмоги

Тем, кто сражается ныне за жизнь, и тем, кто с минувшим

Борется, стараясь совладать, — им эта песнь.

***

В долине белгов — вы знаете, верно, — есть лес, и о нём молва

Ходит неясная, словно дым над сизым болотом.

Стороной обходят его, как дремучий Шервуд и древний Каледон.

Говорят: бездонная топь там губит любого.

Говорят: и звери в тех чащах не знали обличья иного

С начала времён, когда мир был стар и дик.

Говорят: там банши гнездятся, и с ними друиды, что старым

Богам доверяют и судьбы свои, и мира изгибы.

Оттого земля там пропитана кровью, и топь, что всё пожирает, —

Равно человека и коня, — от крови питается той же.

Говорят… О да, молвы тут много, но правды в речах тех не больше,

Чем золота в кармане, когда бедняк без монеты.

В тех чащобах однажды мне встретился путник суровый —

В латах ржавых, со щитом, потрескавшимся от времени злого.

Конь его был когда-то бел, а ныне — призрак бесплотный,

Тенью бредёт средь тумана и мглы.

Лица воина — о, да, то точно был воин! — не видел:

Скрыто оно было от мира, и лишь два ока сияли,

Тёмные, как морская пучина, и оттого ещё алее

Ткань на его груди — тончайшая, цвета багрянца.

В нитях полупрозрачных лик девичий виднелся.

Незнакомец гнал, не видя дорог, — так казалось мне тогда:

Цель его была где-то далеко.

Искрой любопытства

И духом юности влекомый отправился я вслед за ним.

Потеряв рыцаря из виду,

Пути-дороги привели

Меня к озеру чудному.

Гладь зеркальная слепа была к миру вокруг.

В поверхности вод не нашли места своего:

Ни кроны кленов и дубов,

Ни руины на берегу,

Ни сойка, что пролетела мимо,

Ни высокие облака — ничто не нашло отраженья.

Тогда ветер нашептал мне остережение —

Словно брошенный камень в воду,

Рябью поднял в памяти моей он сон:

Стеклянное озеро отражает лишь тех,

Чьи сердца сильны, цельны и чисты.

Сомнение — и ты в руках судьбы

Озера Нетленных.

На берегу возвышались руины, храня надменно

Строгость и гордость великого замка, —

Хоть остались лишь крупицы крепких каменных стен,

Да острых шпилей изгибы.

Хозяин тех мест был так горд

И грозен, что даже плющ не посмел

Покуситься на жилище его.

Пройдя то место, где крепкие врата стояли,

Глазу открылся моему единственный наглец —

Клён, что произрос в центре зала.

На извилистых ветвях его, как картины,

Висели рамы витражей. А на земле

Узоры пёстрых окон преломляли свет.

Хруст листвы остроконечного клёна мой взор уловил —

Меж тех, кто кров покидал знакомый, герб заблистал.

Зелень его поблекла, но кабан яростный, дикий,

Как и встарь, кровавым взором сиял, не теряя величья.

Сей знак узнал я — и вы, без сомненья, его узнаёте:

То был герб Каратака, чья слава в легендах не стёрта.

***

Белгов король Каратак… Его деянья забыты ныне,

Доблесть и стойкость в бою,

Богатство земель и щедрость племенам своим.

Хитрость в правлении мудрость подменила,

А нрав не терпел предательства и лжи.

Бытовала молва: ему сама Андраста

Покровительством накрыла плечи.

Оттого все враги падали ниц, не смея

Нанести ему урон.

Оттого и медведи бродили спокойно вокруг тех мест,

Как верные слуги короля.

По сморщенному стволу мухоловка пробежала —

Три сотни лапок, и скелет снаружи,

Что держит пустоту внутри,

Страшен наружно, но полезен по сути:

Охотник на мух, от тлена и гнили страж,

Но в доме любом — нежданный гость и враг.

Бедняжка напомнил мне о рыцаре без имени,

Чей грохот железных лат тишину наполнял —

Как гром среди туч, что туманную мглу разорвал.

«Кто ж этот рыцарь, не знающий покоя?» —

Себя я спросил — и вы, я думаю, тоже.

Понадобились и время, и мудрость,

А также память тех, кто видел больше,

Чем кто-либо живущий на острове нашем.

Многовековые дубы вверили мне то,

Что ныне я ведаю вам.

Так слушайте ж о паденье царствования Каратака,

О гордыне, что выше облаков взметнулась,

И о милости, что явилась, когда её не ждали.

***

Во времена междоусобных войн,

Когда ладонью из чести и клятв

Закрывают лица тех,

Кому предстоит идти с мечом

На родича своего, —

Каратак вёл, как и иные, битвы

Во благо земель и границ своих.

Советники его были из разных слоёв,

Но всех их слепота объединяла:

Ни веры голубки, ни прозрения сокола.

Оттого каждый шорох ветра

Иль взмах крыла опахала

Считали они за истину.

Так и пошла молва,

Что воины соперника и соседа —

Уриена, владыки моринов,

Чьи земли граничат с владениями короля, —

Действуют наперёд, зная каждую хитрость,

Что против них замышляют.

«Изменник в замке!» —

Роковое обвинение разорвало покой.

Каратак в пучине злобы бывал жесток

Не только ко врагам, но и к друзьям своим.

Начались допросы, смятенье, страх.

Молва… Эх, молва.

Она рушит города и судьбы

Порой сильнее и вернее клинка.

Так и здесь: войско Каратака посыпалось,

Начались осечки, бегство и отступленье…

Злость, ненависть, недоверие

Сжигали короля.

И жена его — свет очей Айлин —

Не могла унять эту боль, не могла облегчить.

Каратак искал ответа.

Поиск неистовый разжёг желание

Заглянуть на Иную Сторону Бытия.

Король стал упрашивать супругу

Вспомнить старые свои умения.

Айлин отказала мужу мягко:

«Я сменила дары богов на любовь,

Покинула родные дубравы,

Сменила призвание жрицы на любовь к тому,

Кто не обещал мне ни славы, ни власти, ни богатств —

Лишь сердце и душу».

Тогда Каратак смягчился, и безумие отступило.

Однако соблазн отогнать не так легко.

Пролетели дни, хлад проигрыша битв проник в сердца.

Тогда король созвал советников

И приказал найти друидов.

Айлин просила супруга отступить:

«Ведь плата за видение высока.

Цена не ведома ни друиду, ни жрице,

Ни тому, кто требует грядущего».

Приказ отдан — друиды и чародеи на месте.

Все как один сказывать стали

О предательстве подданного Белгов короля,

Но имени его назвать не могли.

Терпение Каратака сходило на нет,

Как и вера в этих «сказителей» пустых.

Лорн, один из советников, ближних к царю,

Гуляя после вечери, увидал в тихих садах

Супругу короля — Айлин, что с неизвестным

В саду говорила. Не желая быть замеченным,

Лорн удалился, отметив место и час этой встречи.

Следующие три дня, пока воздух

Сотрясали пустые видения,

Советник наблюдал в том же месте и в тот же час

Похожие встречи Айлин.

И глас, отвечающий ей, казался ему мужским.

Открытие это — королева не верна королю —

Опьянило, как сладкое вино.

И отправился Лорн к другу своему — Эридману.

Тот, выслушав, предложил разузнать,

Кто тот юнец, с кем тайные встречи вела Айлин.

Определили день и час.

В сады советники отправили мальчишку-слугу.

Притаившись в кустах, слуга увидал

Эльтерида — подопечного короля,

Что родом был из земель Уриена.

Его, по старинному обычаю,

Принял Каратак

В знак мира меж королями-соседями.

Голоса слуга не расслышал —

Да и не зачем. Задание выполнено.

Эльтерид — предатель, обольстивший жену короля.

Вернувшись назад, поведал слуга

О том, что увидал.

Советники, обрадованные вестью —

Как-никак, они узнали правду,

Что не открылась в Чаше Познания

Даже Древним Мудрецам, —

Мальчишке отдали пятак.

Лорн и Эридман условились

Наутро обо всём рассказать королю.

***

На заре, до песни торжества соловья,

Ко вратам явился нежданный гость.

Заверил он стражу, назвав обоих по именам:

«Сам король Каратак ожидает меня».

Передав весть и слова королю,

Каратак дал воинам ответ,

Что в рань такую никого не ждал.

Тогда жена его, делившая

В тот час с ним ложе,

Настояла впустить и выслушать незнакомца.

Муж доверял чувствам жены, и потому

Вскоре в величественной зале, пред королём и свитой,

Стоял человек моложе средних лет.

Бывалые советники испытали сомнение.

На госте был плащ, отбитый мехами,

Но остальные одежды — бедны.

А возраст не сходился с тем посохом,

Что в руке он держал.

«Слишком молод для друида», —

Сказал кто-то из залы.

«Были б вы хоть на толику так умны, как говорите», —

Холодно обратился незнакомец к советчикам,

Чей перешёпот лили в ухо королю, —

«То знали, как глаза бывают обманчивы».

Лорн, оскорблённой чести не сдержав,

Желал ответить, но был пресечен

Лишь жестом руки да взглядом синих глаз.

И было что-то в той манере,

Скорее от короля, чем от дикаря.

«И всё же прибыл я по твоей воле,

Великий король Белгов Каратак.

Ты искал ответа на простой для знающих вопрос:

Кто в королевстве дал право врагу твоему — Уриену

И войску его вести себя так нагло и неистово в битве?»

«Коль знаешь, кто предатель при моём дворе,

Назови его немедля!» — требовал Каратак.

«Так слушай же ответ:

Никто не повинен, о мой король.

Но коль ты ищешь виновного

В проигрышах битв, то тебе

Придётся посмотреть на себя.

Однако вина сильнее лежит

На плечах советников твоих,

Что истину не отличают от молвы.

Они поселили смуту тебе и воинам в головы,

Шторм изнутри проник в мир извне —

Оттого и хаос на поле сражения».

Прервав провидца, посыпались

Слова брани и обвинения во лжи.

Каратак, уставший от пустых содроганий стен за несколько дней,

Готов был выставить вон наглеца.

Айлин приблизилась к королю,

От нового провидца не отрывая глаз.

«Любовь моя, не будь так суров.

Но слова его имеют смысл,

В отличие от тех, что ранее

Были услышаны в этих стенах.

Если ж сердце твоё и разум

Объяты сомнением, позволим ему

Рассказать о том, что он увидит в трех разных лицах.

Окажись те слова правдой, то

Осмелимся мы прислушаться и к этому видению».

Каратак, любя, доверился жене.

Айлин подозвала советника Гваула,

В стороне изложив замысел тайный:

Вызвала мальчишку —

То был слуга, что ранее

Лорну и Эридману в слежке помог.

Мягко ладони на плечи возложив,

Айлин подвела мальчонку ближе к провидцу,

Сама отступила и молвила тихо:

«Скажи, о Мудрый, что ждёт этого отрока?»

Синие очи, как воды пучины,

Воззрели на юнца — и застыли на миг.

«Он погибнет вскоре,

Сорвавшись со скалы».

Ответ не смутил никого, кроме слуги.

Женщина, взором его проводив,

Гваулу знак подала.

Гваул вывел мальчишку из залы,

В девичью одежду его облачил,

И, хитростью скрыв изменение,

Обратно впустил.

Айлин подозвала его к себе,

Глаза в глаза — и тот же вопрос.

«Будет повешен», — промолвил пророк.

И в третий раз переменили слугу —

Теперь он явился как древний старик,

Согбенный годами, с клюкой, в лохмотьях.

И третий ответ прозвучал вскоре:

«Захлебнется в воде».

«Три личины — единый человек,

А пророк для него уготовил три гибели ввек.

Так что же за дар у того, кто не видит,

Что перед ним — тот же лик, что и прежде?» –

Злорадства своего не скрывал Эридман.

Расстройство на лике Айлин проступило,

Но беды ещё она не предвидела.

«Уходи прочь, глупец! Лишь время наше истратил!» —

Отдал приказ Каратак, чей гнев закипел.

Тем временем Лорн,

Улыбку едва затая,

Вперёд выступил, молвил, в груди торжествуя:

«О великий мой господин! Возрадуйся ныне:

Сей лжец оказался не прав, а советники твои

Мудры в разных течениях!

У нас не только ответ, но и доказательства

Злодеяний, что ваши враги совершили!»

Железный оберег в руке Лорна сверкнул.

Тогда тот, кого пророком ранее звали,

Тихо изрек: «Лорн, одумайся! Вы на краю…»

«Ты всё ещё здесь? Стража, вон его!» —

Жестче король повелел, затаив

Надежду — истину в руки поймать.

К безумцу приблизился воин:

Молод, высок, крепок, очами

И власами темен. На бедре у него

Эфес янтарным блеском сверкнул.

«Жаль мне тебя, Гвалькхорн», —

Тихо молвил изгнанник, —

«Твоя судьба — быть великим воином.

Но одна ошибка — и русло фатума

Твоего изменит навек, словно горная речка,

Что в миг повернуть свой поток может вспять».

Гвалькхорн, услышав эти слова,

Засомневался — и в сердце закрался

Вопрос: «Мы с тобою знакомы?»

Его собеседник отрицательно мотнул головой

И, прежде чем покинуть королевский чертог,

Обратился к нему с наставлением строгим:

«Будь надёжной опорой королю.

Здесь есть те, кто хуже предателей, —

То — есть глупцы и себялюбцы, чья ложь

Разъедает твердыни, как ржавчина нож».

Убедившись, что наглец удалился из залы,

Эридман к Лорну в замысле присоединился.

Встав пред королём, возгласил он твёрдо:

«О король и слуги, верные ему,

Мы, советники, призываем к ответу

Подопечного короля — Эльтерида

И королеву нашу — Айлин.

Пусть предстанут пред очи твои, государь,

Дабы смыли с себя эту чёрную тать».

Обвинение, словно гром среди ясного неба,

Поразило залу — и вмиг онемели уста.

Гвалькхорн усомнился: ведь он был душою близок

Эльтериду. Тот — верный вассал, без упрека,

Искусный наездник, смышлёный не только в бою, но и в быту,

Сердцем открытый — и человеку, и зверю, и птице.

А Айлин? Обвинить её — значило бросить перчатку

В лицо королю, назвать его слепцом и глупцом.

Каратак сжал подлокотник — и треснуло древо.

Обвинители вздрогнули, словно под стрелами гнева.

Лорн, хоть и страх в груди тая,

Но не мешкая, молвил, дыша едва:

«О мой король, не из злого умысла —

Лишь правды ради… Мы многие дни кряду

В тихих садах, где луна прячет лик за туманом,

Видели королеву с тем, кто под опекой твоею, —

С племянником Уриена, врага, что ищет погибели

Наших земель. И встречи те начались задолго

До того, как меч обнажил он против тебя».

Эридман, не таясь, подхватил неспешно:

«Королева его одарила — своими руками —

Оберегом железным, что, как змея, обвивает

Душу и плоть, неразрывным узлом связывая

Их в одном деле, чёрном, как ночь без рассвета».

Эльтерид узнал оберег в руках Лорна

И подтвердил: «Тот — мой.

Искал я его на заре, опасаясь пропажи».

Каратак безмолвно воззрился на жену.

«О мой супруг, оберег, что в руке Лорна,

Действительно мой.

Его я вручила Эльтериду,

Что искал лишь совета моего,

Как у жрицы в прошлом, но не жены твоей».

«Так выходит, что названный сын твой, король,

Обманом потребовал помощи королевы?» —

Возмутился Лорн, распаляя в груди своей гнев.

Суматоха и гул заполонили зал,

Обвинения и гнев распирали, как дрожжи опару.

Ветер спонтанных мыслей в головах

Диктовал бурю эмоций — и вот,

Исчезновение штиля осознанности, словно в ночи унеслось.

Уставшие и смятенные, все покинули залу.

Король не верил в виновность воспитанника и жены,

Но семена раздора уже были посеяны —

Их не вырвать, не сжечь, не забыть, не простить.

Гвалькхорн просил короля выждать день —

Не верил он в доказательства эти, как в утреннюю тень.

И честью своей, как щитом, поручившись,

Упрашивал проверить того слуги судьбу,

Чью гибель безумный провидец предрёк.

Советники выступили против — их голоса, как ножи,

Резали воздух. Но Каратак, совладав с нетерпением,

Подавив в груди кипящее рвение,

Даровал на это добро.

Все провели день по одиночке.

К утру наступающего дня один из советников —

Кажется, то был Габ —

Принёс на обсуждение письма,

Частично сожжённые, с гербом звезды Уриена.

Безоговорочное доказательство вины Эльтерида

В передаче военных планов врагу,

Что искал лишь победы, готовясь к решающему прыжку.

Гвалькхорн отвёл в сторону одного из слуг

И спросил о несчастном, которому довелось

Узнать о конце своём — о трёх смертях, что пророк произнес.

Тот ответил, что с часу того не видал —

И в сердце забился рой опасений, что до того в глубине затаился.

Тем временем Каратаку зачитывали письма.

С каждым словом искры падали, поджигая,

Превращая веру в прах, в золу, в пустоту.

Протесты Эдьтерида топились в пучине —

Как камень, что брошен в болото, без всплеска, без хвалы.

Приговор жесток, обвинённый требует суда

Поединком — пусть меч рассудит, кто прав, кто виноват

Пред богами и людьми, пред небом и землёй.

Так гласит древний закон, неписанный, но живой.

Эльтерид — с одной стороны,

По приказу царя — Гвалькхорн — с другой.

Два друга по воле жестоких судеб

Друг против друга стоят, как над пропастью оба.

Жизнь и честь человека

Против гордости короля, как огонь против льда.

Звон стали, глухие шаги — и ни слова в ответ.

Разлетелись щиты, словно искры в кузне.

Дикий танец, не имеющий границ,

Кружит их в смертельном кольце, средь бледных лиц.

Эльтерид на земле.

Приказ короля: «Казнить!»

Меч занесён —

Гвалькхорн онемел.

Король повторяет приказ, как заклятье, что в сердце впилось.

Эльтерид, понимая, что фатум его предопределён,

Схватил меч и на ноги вскочил.

Не затем, чтоб сражаться — но чтобы спасти

Друга от выбора, что не в силах нести.

Он сам кинулся прямо под Гвалькхорна клинок —

Не победы искал, а забвенья последний глоток.

Величественные плиты окропились кровью.

Гордыня и ложный покой ослепили толпу,

Но лишь двоим застилала очи вода.

***

С Айлин обвинений не сняли —

В компромиссе тревожных чувств

Каратак к супруге Гвалькхорна приставил.

Взошла луна — и вести с границы прислали:

Разбиты войска Каратака в чистом поле,

И Уриен двинулся в глубь чащоб, как волк на воле.

Стало быть, не Эльтерид

Сдавал врагу позиции и крепости.

Советники возобновили охоту — не ради чести,

А из-за страха. Так Габ отыскал некие карты

С планами тайными в сундуках Айлин — и сжал их в горсти.

Айлин пред Каратаком. Она увидела пелену

На глазах короля — мутную, как болотную волну.

Её слова не достигали ушей его — как эхо в колодце.

Гвалькхорн рядом, не верит ушам и очам своим:

Король убеждён в измене жены.

Советники клятвой веры говорят,

Кроме их склада, иной истины нет.

Приказ звучит слабо и глухо, как вздох из гробницы:

«Запереть в темнице».

«Как убедить короля, что под властью глупцов он оказался?» —

Вопрошал себя Гвалькхорн, по коридорам пустым пробирался.

Тут его взгляд упал на слугу — того самого, безмолвного,

Что так и не слышал вестей о юнце, о трёх смертях загаданных.

Пока королева томилась в темнице,

Отправился её стражник Гвалькхорн

В город к людям — и спрашивал о странностях всяких,

Но ответа не было ему, словно в древних знаках.

Бродя вдоль реки, что начало из озера свое брала,

Увидал картину, что глазам своим не поверил.

Убедившись, что слугу он нашёл,

Призвал он охрану на помощь — и к воде повел их голос его.

Возвратившись после вечерни,

Отправился Гвалькхорн к королю на приём —

С тяжёлым сердцем, но с ясным умом.

«О великий король!» — начал он свою речь —

«Мы обманули сами себя.

Эльтерид не был виновен — мы знаем это наверняка.

Ведь Уриен напал на нашу заставу ровно через два дня

После того, как мы позиции людей сменили,

Но спустя пять дней, как Эльтерид был убит».

«Тогда Айлин сдала позиции!» —

С ужасом воскликнул кто-то из слуг, как льдина бледнея.

Гвалькхорн отрицательно мотнул головой:

«Королева чиста. Прав был тот чужак…»

«Тот безумец? И слышать о нём не хочу!» —

Противился король, сжимая клинок.

«Может, он и безумен, но прав», —

Заступился Гвалькхорн, взгляд свой не отведя, —

«Тот слуга — Помнишь его? — на котором проверку вела Айлин».

«Поди ещё забудь. Этот абсурдный фарс», —

Посмеялся кто-то из залы, не скрывая азарт.

«Я нашёл его. Но стоило разыскать его раньше.

В вечер того дня рокового

Отправился несчастный в кабак —

Откуда такие деньги у слуги? Но, право, не важно —

Там он надрался, да так, что

Забрёл на глухую окраину города,

Откуда, потеряв равновесие,

Полетел со скалы…»

Гвалькхорн сделал паузу — и тишина, как струна,

Услышав отголосок, дрогнула, но не сорвалась.

Он продолжил, и речь его стала, как горная сталь:

«Полетел он вниз по горным уступам,

К речке, что воду из озера нашего берёт.

Зацепился — клянусь, сам не видел — не поверил бы, —

Зацепился одеждой за корявое древо,

Да так, что повис на нём вверх ногой.

Истинно — воля небес! Не иначе.

Если бы снега не тронулись с гор в тот час,

Он был бы здесь, живой, пусть потрёпан, но с нами.

Но тогда, по злому року, в тот проклятый час,

Оказался он по грудь в воде.

Таков и был конец того слуги:

Захлебнулся в воде,

Будучи повешенным,

А до того — слетевшим со скалы».

Шок поразил людей — и короля самого.

В сердцах теплилась надежда:

Лишь совпадение, а не стрела.

Но Гвалькхорн, не давая опомниться, молвил сурово:

«Оттого, король Каратак,

Я и прошу — вспомни слова,

Что ранее были сказаны тем, кого ты безумцем назвал,

И горькую правду прими, как меч, что вонзается в сердце:

Нет тут предателя. Нет.

Мы сами помогли врагу,

Направив все силы, всю ярость и гнев

На борьбу внутри, на дрязги и спор,

А не наружу — где вражий строй.

В том наша беда и судьбы приговор».

Король обомлел, побледнел,

Выронил меч из ослабших рук.

Вскочив с места, ринулся прочь, как зверь, что стрелой пронзён.

Советники замерли в страхе — ни звука, ни стона.

Все, кроме Габа: он руки держал,

Тряски от страха не выдавая — ни жестом, ни взглядом.

Стоял, как утёс, что бурю встречает лицом, —

Ведь это он подкинул письма и карты,

Чтоб обвинить тех, кого сам считал виноватыми.

В темнице пропажа — исчезла Айлин.

Король неистовал люто, как раненый зверь:

Охрану у камер выпороть велел без пощады,

Советников лживых распустил,

Слуг наказал — кто под плеть, кто под оковы.

Лишь Гвалькхорн милость поймал — не тронул его гнев.

И велел король ему, чуть дыша:

«Разыщи мне Айлин и того мудреца, что пророчил беду.

Без них мне не жить — сам себя прокляну».

***

На поиски отправился рыцарь Гвалькхорн —

То явно не милость, а проклятье иного толка.

Розыски шли безуспешно, пока в болота дремучие

Не завели его тропы — в те места, где и дичь не живёт.

Покуда конь увязал всё сильнее,

Всё больше терял он надежду: ни Айлин, ни провидца —

Лишь седой туман над водой,

Лишь трясины дыханье,

Да тишина, что глотает людские страданья.

Странник, потеряв лошадь,

Отправился в путь пешком, едва волоча ноги.

Уставший и измотанный, он бродил, как в тумане густом,

Уже не выполняя приказ короля, а в поисках

Дороги домой — через топь, что сжирает живое.

Средь губительной топи, где ни ступишь — нет возврата,

Тонкая речка бежит стороной, словно нить серебра.

«Гвалькхорн? Дружище, рад тебя видеть!» —

Голос раздался со стороны, где туман колыхался.

Обернувшись на звук, рыцарь

Увидал у реки провидца — того, кого прежде изгнали.

Он сидел у воды, рыбу ловя, и удочка тихо качалась.

С лёгкой улыбкой и болью в глазах,

С прищуром, что тайну хранил,

Хитро вопросил незнакомец:

«Раз ты здесь, Гвалькхорн,

То, вероятно, вы нашли,

Наконец, слугу…

Итак, по твоему виду судя — ты изведал судьбу.

Так… Кто ещё пал от пустых домыслов, кто не устоял?

Племянник Уриена — Эльтерид?

Иль в прошлом жрица — Айлин?»

Гвалькхорн стоял и, смотря сверху вниз

На говорящего, ощущал себя ниже —

Как перед грозой, что смиряет людскую гордыню.

Пророк похлопал по земле рядом с собой:

«Как понимаю, оба… Так что же ты ищешь тут, странник?»

Рыцарь неловко присел на замшелый камень.

«Кто ты такой?» — вопрос вырвался сам, непрошеный.

«Что?» — удивился провидец, прищурив глаза, —

«Если это то, ради чего ты пришёл,

То мне жаль твою лошадь. Оно того не стоило.

Ты потерял её ради пустого вопроса, что роняет достоинство».

«Нет-нет. Не в этом вопрос», — очнулся тот,

Стыдливо потупив взор, —

«Король Каратак послал меня на поиски

Его жены Айлин и тебя».

«Тогда путь ты, действительно, проделал зря», —

Мягко молвил пророк, отпуская форель, —

«Айлин здесь не была. Даже в этих священных дубравах.

Да, не дивись. Это они.

Эта местность стала болотом

После того, как Каратак предал жену,

Что променяла судьбу на любовь.

Теперь отдала она жизнь божеству —

За то, что отвергла свой дар, —

И Кернунн выиграл их спор».

«Спор?»

Проведя рукой по воде, ответил пророк:

«Кернунн и Айлин заключили пари —

Если она верит в благородство любви,

То пусть идёт спокойно ей навстречу,

Без тревог и забот.

Но если предаст Каратак ожидания её,

Тогда жизнь Айлин снова станет его.

Ни ты, ни король уже не найдёте её — увы».

Гвалькхорн голову на руки свои уронил —

Надежда рухнула, как льды отстаивают от айсберга в море.

Смешались в душе досада и боль,

Подавив облегчение.

«Не могу такие вести привести королю.

Можешь поехать со мной,

Чтоб поведать истину ему?» —

Со смирением просил Гвалькхорн.

Собеседник смотрел на рябь,

По волнам пущенную, словно на звезду вдалеке.

Рыцарь, боясь получить отказ,

Молвил наперёд голосом глухим:

«Если можно ещё что-то спасти

Из-под обломков былого,

То поехали со мной,

Прошу — не дай мне вернуться ни с чем».

«Так и быть, Гвалькхорн.

Но обещать ничего не могу.

Скажу честно: с той секунды,

Как канула твоя лошадь в тину,

Собирался отказать тебе без ответа. Но…

Нет, пожалуй, пока не буду спешить.

Пойдём — и посмотрим, что будет дальше».

Так Гвалькхорн с новым знакомым,

Что звался Хэбогом, отправились в путь.

Но дабы не мерить дорогу ногами,

Хэбог обратился за помощью к банши,

Чтоб выкупить у тех пони лохматых —

За злато, за серебро, за бронзу и медь,

Ибо банши не ценят металл, что умеет ржаветь.

Тогда Гвалькхорн узнал, что железо и сталь

Покрываются рыжей гнилью.

«Этот металл не для них, — молвил провидец с улыбкой, —

Их влечёт только то, что не знает могилы».

Не смотря на породу — низки и косматы, —

Пони оказались сильны и крепки.

Так не более, чем за семь скоротечных дней

Прибыли к землям Каратака, где ветер гуляет в полях.

Последний рывок чрез озёрные, сонные топи

Свёл их с потерянной девой — босая, худая.

Та, увидав незнакомцев, от радости наземь упала —

Сердце не вынесло встречи, и память потеряла.

Медью отлитые волосы, румяная кожа,

Точёные, чистые черты — ни на что не похожа.

Гвалькхорн настоял: «Мы обязаны помочь».

Пророк же, впервые за путь, мрачно затих.

***

Двор Каратака опустел — как поле после пожара.

По пальцам пересчитать слуг, что верность не сдали.

Воины как статуи стоят — не дышат.

Советники и приближённые исчезли — разбежались кто куда.

Пророк почувствовал вину: слишком яро

Рубанул узел король, не оставив опоры.

Представ пред владыкой, Хэбог поведал

Нерадостную весть об Айлин — ни надежды, ни мира.

Каратак потерян, не зная, что делать, —

Словно путник, что сбился с пути.

Гвалькхорн слушал вполуха — все мысли его

О той незнакомке, к коей тропа привела,

Оттого и потерял он нить,

Когда король к нему воззвал:

«Стань моим приближённым, Гвалькхорн!

Будь моей верной опорой».

Неосознанно мельком Гвалькхорн

На пророка взглянул — и тот,

Легким кивком одобрил

Слова короля.

«Провидец, прости меня,» — молвил Каратак, —

«И в память о супруге моей,

Прошу, будь моим советником.

Мне не нужны ни лесть, ни слепая служба».

«Я вынужден отказать тебе, Каратак,

Не от обиды иль нелюбви к Айлин.

Собери назад своих слуг,

Которых ты разогнал сам.

И впредь отбирай советников вернее —

Не тех, кто лжёт, а кто правду речёт без упрека», —

Так Хэбог ответил, вглядевшись в пятна

От крови на каменных плитах —

Следы того, что свершилось здесь, в этих стенах.

***

Время прошло — и раны на царстве зажили:

Люд успокоился, война отгремела — и смолкла,

Король опять перестал быть один –

Верные други, ума набравшись, вернулись домой.

Даже Гвалькхорн перестал быть одинок.

Та девушка, очнувшись, вспомнить не могла

Ни имени, ни былого своего –

Лишь пустота в душе, как в колодце без дна.

Но так по сердцу она пришлась,

Что Гвалькхорн частым гостем ее стал,

Пока она у монахинь жила — в тишине стен, где милость цвела.

День за днем он цветы ей приносил:

Лютики, вереск, орхидеи — как утренний свет.

В общении он и она находили покой

И радость умиротворения —

Как капли дождя на листке.

В один из дней молодая особа

Гвалькхорна попросила имя ей новое дать.

Несколько вариантов отметя,

Сошлись они на Йене — как птичий напев.

Дева таинственная была, действительно, на малую птицу похожа –

Легкая, звонкая, робкая, с сердцем, что осторожно

Бьется в груди. Оттого и имя такое он ей предложил.

Их всё чаще стали видеть вместе —

В садах, на улицах города,

У берегов озера, где ветер поведал

Тихую тайну их встреч. Слуги и придворные замечать стали,

Как нрав Гвалькхорна переменился: рассеян и мягче стал — как только краем глаза

Видел он даму сердца — улыбку и смущение скрыть не мог.

«Совсем малой голову от любви потерял…» —

Вздохнул с лёгкой завистью Лорн,

Всё ещё пытаясь добиться в общении с Хэбогом расположения.

Провидец не планировал так надолго задерживаться в стенах Каратака,

Однако что-то внутри его не отпускало — не сказать,

Злое то было или доброе, как дым без лица или знака.

Советники короля промедлением воспользовались —

Наладить контакт, разузнать, что полезного кроется в госте.

Да и король, отказ от наставничества не приняв,

Хэбога временами приглашал на беседы,

Делая вид, что корысти не ищет в его откровениях.

Но кто обманет того, кто видит насквозь, как дно в воде?

Когда оправилась дева, Гвалькхорн помогать ее

Дамам при дворе приставил —

Не секрет, чтоб видеть её чаще.

Так и текли их дни — в тишине, без тревог и сомнений,

Но сердце уже готовилось к новой, неведомой чаше.

***

По мере того, как раны царства заживали —

Советы, указы, налоги — всё строилось снова.

И вот ко двору прибыли гости — нежданно, но в самый нужный час.

Удивительно, но то была семья Селифа,

Что правил землями южнее, у моря, где ветер свистел по утесам.

С самим Селифом прибыли дочь и сын его.

Дочь была вдова, прекрасна собой, —

Хочу верить до сих пор, что не только

Имя Кэрин — что значит «любовь» —

И её обличье привлекли внимание Каратака.

Но то лишь домыслы — так говорили тогда,

Когда гости прибыли ко двору.

А я хочу верить, что он не с первой минуты

Забыл Айлин, что скорбь его была не игрой.

Ведь общались они пристойно, и король ещё нёс своё

Бремя тоски, которое так просто с плеч не снять.

Сын же Селифа был моложе сестры — и грезил

Лишь о воинских подвигах, о правлении будущем,

Когда его имя, Карвин, будет провозглашено

В залах, на площадях, среди труб и знамён.

Йен и Этель прислуживать приставили Кэрин.

Гвалькхорна просили владения показать Карвину —

Леса, поля, ручьи, границы.

Пока Каратак и Селиф беседу вели,

А обсудить им было что — не былое, а грядущее:

О политике, землях, семьях и власти —

О том, что держит королей на высоте и ведёт к напасти.

Карвин желал вместо прогулок

На охоту отправиться —

Ловкость и силу свою показать.

Гвалькхорн захватил Хэбога в дорогу,

А также несколько верных людей из войска —

Чтоб в случае встречи с медведем не вышло плохо.

Пока мальчишка резвился с командующим:

Кто быстрее выследит оленя в чащобе.

Гвалькхорн к провидцу с вопросом пристал:

«Хэбог, мы же с тобой друзья?»

Такое начало речей удивило его.

Он осмотрел внимательно рыцаря,

Синими очами пройдя по нему всему,

Невольно кивнув, ожидал вопроса сути.

Гвалькхорн улыбки не сдержал —

Взор ухватил пёстрые поля,

Что пробивались за кронами леса,

Не подавленная их величием.

«Йена… Она так хотела быть ближе,

Думалось мне: если мы будем вместе,

Даже при дворе у короля, то тоски будет меньше.

Но сейчас я вижу: она стала молчаливее и тише,

Возможно, это все не для неё, а я её принудил?

Возможно, мне стоило лишь оберечь её, а не вести?

Понимаешь, свадьба, семья… А вместо этого

Я её привёл сюда, где мир не таков, как там,

Откуда она…» — говорил он, хотя, скорее,

Это был поток слов — от сердца, без прикрас.

Хэбог погладил лошадь по шее,

Успокаивая при лае гончих в далеке.

Взгляд его приковал анемон у земли —

Цветок, что так хрупко дрожит на ветру.

«Ты не знаешь, откуда она», — вырвалось само из его уст, —

«Тебе стоит поговорить об этом с ней, Гвалькхорн, не со мной.

Не смотри на мой вид и не делай выводов об опыте моём,

Я тоже любил…»

На лице у него мелькнула горькая улыбка,

А молодые глаза блеснули давностью –

Что хранили больше, чем сказывали.

Собеседник его следил за переменами

И задумался о том, что так и не узнал его толком,

Хотя нередко проводил свое время рядом.

«Не важно. Поверь, друг, тебе стоит говорить с ней об этом,

Не со мной или кем-то другим», — взяв в руки себя,

Продолжил провидец, и голос его дрожал, но не гас.

Раздался протяжный крик из леса — и тишина.

Стая чёрных птиц взмыла в небеса, как тревожная волна.

Деревья зашумели, загремели — как вал идущий с моря.

«Что это было?» — спросил Гвалькхорн, коня сдерживая у повода.

Хэбог молчал, лишь сжал поводья и направил коня в чащобу,

По следам, куда Карвин и воины ушли.

Рыцарь рванул следом — предчувствие с каждым шагом росло:

Поваленные деревья на тропе — словно кто-то здесь был в бешенстве.

И вдруг — радостный вопль облегченья, как свет луны:

«Как я рад, что это вы!» — то был Карвин, что пешком

Вышел на тропу, живой, хоть и бледен, как мел.

«Что случилось? Где лошадь?» — первым спросил пророк.

«На нас вылетело нечто... Огромный зверь,

Что и зверем трудно назвать — он страшнее, чем рок.

Рога — как ветви дуба, могуч, как медведь во весь рост.

Он разорвал мою лошадь — когтями, одним лишь броском.

Как сам уцелел — не пойму», — дивился Карвин, забираясь к Гвалькхорну на круп,

Всё ещё глядя на развороченную землю с опаской.

Гвалькхорн сомневался, но воинов хотел отыскать —

Пока провидец, следивший за вороном на ветке сломанной,

Не изрёк, что затея эта — лишь время терять.

«Тех воинов уже нет в живых. Не ищи — не найдёшь».

Гвалькхорн видел — он мог поклясться на крови, —

Видел, что Хэбог зрел и знал что-то больше,

Но не говорил. Спрашивать не стал,

Зная, что даже дух немой легче разболтать.

Карвин и рыцарь, переглянувшись, приняли решение —

Вернуться назад, не испытывать судьбу

В лесу, где зверь ещё рыщет, где вороны предвещают беду.

***

Прибыв ко двору, поведали други обо всём королю.

Усилил тот стражу у стен и врата закрыть приказал.

Приняв эти меры, не отказался от торжества по случаю встречи гостей:

Дичь и вино, болтовня и барды — всё шло, как обычно,

Без тревог, без забот, словно не было зверя в чащобе.

Вдруг Гвалькхорн заметил отсутствие Йены.

Опросил он слуг, обошёл покои, вышел на стену —

Ветер свистел в зубцах, да луна светила на небе.

Кроме стражи да потерянного по виду пророка

Не было никого. Только тени скользили по камню.

«Если ты хочешь спросить о ней, Гвалькхорн,

То я тебе ничего не скажу», — проронил Хэбог, на рыцаря не смотря.

Синий взгляд следил за тенями, что пляшут меж листьев, как случайные лица.

«Ты что-то знаешь, но не говоришь. Почему?» — негодовал собеседник,

Голос его холодел, как на вершине гор замерзает воздух в пару.

Хэбог выдержал паузу, руки на камни стены оперши:

«Я не буду говорить о ней…»

«О ней? Почему Йена тебе так неприятна?

Какое зло совершила она, что ты невзлюбил её с первой минуты?» —

Негодование сменилось тихим гневом так же стремительно,

Как небо алеет в преддверии холодов.

Закрыв глаза, тяжело ответил провидец —

Каждое слово ухало в лёгких, лишая сил держать обещание былого.

«Нет, друг, ты не прав.

Вопрос не в моём отношении к ней,

А в том, что ведомо мне: кем была она...

И что у неё на душе сейчас — думается мне, тоже знаю.

Если бы уста не были запечатаны словом,

То и тебе стало всё ясно — как мир через стекло,

Как дно в роднике, как след на песке у реки.

Нам стоило вернуться раньше,

Чтоб совету ты мог следовать и узнать всё сам».

Гвалькхорн растерялся от вида приятеля своего:

Будто в том треснула сама его суть,

Что была на виду, как прочный фасад.

«Расскажи мне, пророк,

Кто Йена, если тебе это ведомо» —

Настоял на просьбе своей ослепленно влюблённый.

«Могу лишь сказать, что имя дал ты ей лживое» —

Только и мог Хэбог пробормотать ему в ответ.

Руки сжались в кулаки — и, дабы огонь в сердцах сдержать,

Отправился Гвалькхорн прочь от стены,

Глупца, которого ранее другом называл, проклиная,

Шаги его гулко звучали в ночной тишине,

К ответу эхо стен призывая, глазами выискивая

Отблеск намёка, куда пропала дама с сердцем его.

***

А внизу, в зале, король пировал —

Не обделял вниманием Кэрин,

Шептал ей что-то на ушко,

Взглядом ловил каждую улыбку девичью.

Гости шептались: «Смотрите, Каратак скоро забыл о былом!»

Карвин хвастался подвигами, меч свой сжимая в руке:

«Я достану того зверя! Отец мой увидит, как я велик!»

На рассвете, когда звёзды погасли, а небо обагрилось зарей,

Гвалькхорн поднялся на стену — и там, над туманной грядой,

Ему показалось: мелькнул её силуэт — лёгкий, как призрак,

И скрылся в чащобе, где зверь, по словам Карвина, рыщет.

Лишь он один ощущал, как тишина надвигается, словно туман.

К полудню, когда гости и хозяева, все отоспались,

Гвалькхорн к Каратаку предчувствиями дурными

Поделиться решил — рассказал о том, что было в лесу:

О перевёрнутой земле, о поваленных деревьях,

О когтях, что разорвали коня, и о крови, что в землю впиталась.

Об исчезновении Йены он умолчал —

Не мог вымолвить имя, не мог слабость свою показать.

Но о молчании скверном провидца поведал:

«Он знает, но не говорит. Я чувствую — беда уже рядом».

Каратак и советники тут же провидца призвали.

Задача была сложна — он не видел смысла от встречи такой.

Насильно, всё же, его привели.

Он стоял перед ними — холодный, как мегалит –

Не сдвинуть, не сломить.

Гвалькхорн шагнул к нему, не скрывая отчаянья:

«Ты знаешь, что грядет. Так скажи, чтоб участь

Эльтерида и Айлин никого не застала».

Но провидец молчал, лишь посох сжимая в руке.

И тогда, не выдержав тишины, что давила, как свинец,

Гвалькхорн заговорил — и слова его были как клинки:

«Коль ты молчишь о беде,

Что грозит нам мглой,

То заплатишь ты за молчание,

Как за предательство свое.

Так что загляни наперед и

Скажи нам, о чем время молчит.».

«Гвалькхорн, в тебе говорит обида», —

Предупреждал шёпотом Хэбог,

Надежда теплилась в нём, что

Друг его услышит и поймёт,

Вспомнит о том, что в лесах

Тайно поведал ему:

«Прошу! Не заставляй меня видеть!»

Рыцарь был непреклонен —

Схватив за шкирку провидца, вторил:

«Прости, но ты единственный,

Кто может за завесу времени заглянуть».

«Не будущее королевства интересно тебе,

А лишь место, где твоя любимая спит!» —

Не сдерживая горечи, тихо прорычал тот,

Крепко держась на ногах.

Тишина повисла в зале, как меч занесённый.

«Что тебе надо, пророк?

Вода в чаше?

Угли в сердце костра?

Прутики мелкие дуба?» —

Не отступал от своего воин,

Уже позабыв о зрителях в зале.

«Я не властен над этим даром, Гвалькхорн,

И ты это знаешь!

Как и ты, впрочем, над сердцем своим…» —

Предупреждал его принуждаемый.

«Я, как король, приказываю тебе!» —

Вдруг влез в разговор Каратак.

Непреклонно и властно.

Тут два ранее спорящих воззрели на него,

Будто и забыв, с чего всё началось

И как разговор в личное перерос.

Хэбог сбросил с плеча руку Гвалькхорна,

Тяжело посмотрел на него

И вымолвил так, что спорить никто не посмел:

«Неси брёвна в очаг.

Вымаливать знака

У потухших углей я не стану».

Когда жар стал сильнее,

А алые головни осветили центр залы,

Провидец приблизился к ним,

Что-то шепча на своём языке — не ведомом, не слышимом.

Он обошёл очаг по кругу —

Как солнце движется по небосводу.

Остановившись, выпустил воздух свой на угли,

Будто знакомясь с ними ближе.

И они ответили — лёгкими искрами в дыму.

Дубы показали мне, что видел он тогда:

Яркий блеск синего пера сороки,

Алым покрытые бивни,

Клён, разбивший плиты,

Пепел над водой, как снег,

Талая вода на кончиках пальцев,

Лениво стекающая наземь.

Озеро средь болот —

Воды его взмылись в небеса и

Накрыли каменные стены.

Но те устояли.

В камине лишь плесень,

Запах хозяина впитавшая.

Стяг пал под грохот града.

Лунный свет, вторгающийся в дом

Через разбитые витражи, теряя окрас.

Среди пустоты болота — женщина,

Как мираж, что исчезнет за миг.

Вороновы волосы повязкой собраны

Цвета глубин небес, где только

Звёзды могут во тьме что-то узреть.

Загадочные узоры на плаще,

На руках браслеты из камней блестят,

Ослепляя глаз.

Тёмные брови и глаза, как туман.

Тепло ощутил я в груди,

И имя её на уста мои легли — Инид.

Видение растворилось, как пришло.

Но толкового ничего — ни я, ни провидец — не узрели.

Лишь разбросанные кусочки памяти бытия.

Минута молчания — чтобы мысли собрать в клубок.

«О, Каратак, готовься к битве,

В которой победы тебе не удержать.

Падёт твоё королевство на закате —

Года бальзамируют его, как рану, что не срастётся вспять.

Конец Айлин и подопечного твоего

Настигнут тебя.

Они уже висят над тобой,

Как Дамоклов меч — и не минует удар.

Молись за свою душу, Каратак,

И слуги твои пусть сделают также.

Никому не спастись. А кто переживёт эту бурю —

Пусть не дают клятв, не способных сдержать,

Ведь все они будут позже нарушены.

Таково было видение мне».

Хэбог замолчал и, не глядя на Гвалькхорна,

На шаг отступил — будто меж ними выросла стена.

«Ты получил, что хотел», –

Тихо отчеканил он, –

«Надеюсь, теперь ты доволен».

Воцарилось молчание,

Что было громче

Любых упрёков.

Каратак не ответил,

Лишь советников своих подозвал.

Только Гвалькхорн не хотел отступать:

«Ты сказал о будущем королевства.

Но ни слова о Йене. Где она? Жива ли?»

Хэбог издал безмолвный вздох,

Ещё шаг назад от него совершая,

Тушить эмоции в себе стараясь:

«О королевстве я сказал, потому что ты заставил.

Что тебе ещё надо?

Ты назвал меня другом.

Я хотел тебя также принять.

Но друг не требует, не принуждает,

Не вырывает дар, как меч из чужих ножен,

Лишь бы ударить им же.

Теперь ты спрашиваешь ещё и Йене,

О той, чьë настоящее имя произнести мне не дано.

Но ты требуешь большего, сведений иных.

При этом ты не слышишь, что я не могу,

Права не имею, говорить о ней и ей подобных.

Тебе всё равно...

Раз так ценен тебе ответ,

Найди другой себе инструмент».

Так завершив, он отвернулся

И молча побрёл прочь.

***

Время считало минуты

До неизбежного фатума часа.

Часы тянулись, как вереница теней.

Каратак отдавал приказы:

Усилить стражу, закрыть ворота,

Проверить запасы стрел и смолы для стены,

В безопасность увести женщин и детей,

Наточить пики и мечи.

Гвалькхорн поднялся на стену.

Он смотрел на густой лес,

Чьи кроны покрывал рыжий свет.

Тут внизу, у ворот изнутри послышался голос:

«Откройте ворота!»

Гвалькхорн глянул вниз.

У ворот стоял пророк.

«Что ты задумал? Бегство?» –

С презрением бросил Гвалькхорн.

«Переговоры», — после паузы сдержанной

Заявил громко в ответ человек.

«Какие переговоры, глупец?

Это же зверь!» –

Разгневался от неясности воин.

«Для тебя это просто зверь.

А для меня — существо природы,

Живое, как ты и я», –

Хэбог с укором воззрел

Снизу вверх на Гвалькхорна.

Опять это чувство,

Как при первой их встрече.

Гвалькхорн в смятении

Спустился со стены,

Оглядел провидца,

Что собирался в путь пешком,

И, пристыженный, молвил в ответ:

«Тогда я отправлюсь с тобой!»

В размышлениях проведя секунду,

Одобрительный получил он ответ.

Ворота со скрипом открылись,

Выпуская двоих в вечернюю мглу.

На одной лошади мерно

Проехали чуть меньше мили.

Штиль навис над землёй,

Как бывает перед грозой.

Затаившись средь деревьев,

У поляны в ярдах восьми,

Из завесы темноты увидели гости,

Как сверкнули алым глаза,

Горящие, как два угля.

Гвалькхорн вынул меч.

Лезвие тускло блеснуло.

Но Хэбог руку тому

На плечо положил:

«Позволь поговорить.

Жди здесь и что ни случись,

Без сигнала — не подходи».

Он пошёл один — медленно, с пустыми руками,

Как заклинатель диких лошадей,

Без резких движений, мягко в глаза глядя.

«Тише-тише, Тэррвин.

Не бойся, я друг

И пришёл говорить...» –

Донёс тихий шёпот ветер.

Зверь напрягся, вышел из тени.

Выше человека раза в два.

Ноздри раздувались, и пар вырывался

Клубами — воздух и пыль поднимал.

Рога высились, как ветви дуба,

Смертельным блеском копий угрожая.

Мощные лапы привели бы в ужас даже льва.

Из пасти сверкали грозно клыки...

Но Хэбог не остановился,

Двигался медленно, но вперёд.

Он приблизился вплотную:

Ладонью правой коснулся медвежьей морды,

Левая легла на загривок,

Сам приблизился к уху Зверя.

Гвалькхорн дивился, не слышал, что шептал,

Только видел, как замер Зверь,

Как слушал, кивал, фырчал,

В общем, что-то отвечал.

В какой-то миг Зверь посмотрел на него.

Рука сама схватилась за клинок.

Затем увидел, как алые глаза

Сменили цвет на тёмную траву.

Кольнуло чувство знакомого внутри.

Зверь тряхнул головой.

Провидцу пришлось отступить,

Перед лицом Зверя стоя,

Слушал, что тот ему вещал.

Здесь Гвалькхорн увидел, что

Собеседник спорил со Зверем,

Отвечал хоть и сдержанно, но против.

Вдруг рык разнёсся жуткий,

Словно раскатистый гром,

Словно рог врагов под луной.

Но Хэбог стоял, не дрогнув,

Лишь рукой знак подавал: стоять.

Словно спиной увидел,

Как двинулся было Гвалькхорн,

Чтобы помощь оказать.

Секунда — и тихо они разошлись.

Зверь скрылся в лесной тени,

На прощание взгляд бросив назад.

«Она отступит до завтра, до следующего заката», –

Промолвил он, приблизившись к лошади.

«С чего этой Твари давать нам время?» –

Удивился наблюдавший разговор со стороны.

«Чтоб неповинные в судьбе

Айлин и Эльтерида могли покинуть замок,

Зверь придёт только за теми,

Кто был замешан в решении роковом.

Если кто-то сбежит с тем, чья совесть чиста,

То никому не спастись –

Кара настигнет всех, без разбору», –

Таков был его ответ.

Гвалькхорн замер. Он и подумать

Не мог, что Зверь связан с теми

Страшными явлениями.

Обдумывая это и саму встречу,

Гвалькхорн сел на лошадь.

В тишине и молчании добрались они до замка.

По прибытии сразу направились к королю,

Настояли на встрече без лишних лиц.

Хэбог поведал об условии Зверя и пояснил:

Зверь — посланник от тех, у кого

Айлин Каратак своими руками в былом отобрал.

Каратак выслушал смирно.

Пальцы стучали по дереву трона –

Как капли дождя по железу.

На лбу проступили капельки пота.

«Отошли гостей и людей,

Кроме советников, слуг и охраны,

Что были с тобой тогда».

Каратак кивнул, будто не слыша слов –

Уйдя в себя, в свои мысли, далёкий от здесь и сейчас.

Хэбог и Гвалькхорн переглянулись,

Посчитав, что время для размышлений ещё есть,

Оставили короля одного — с его троном, с его виной и с его часом.

К полудню следующего дня замок опустел наполовину.

Гости уехали, дети и женщины — тоже,

Все, кроме тех, кто был и ранее в начале нашей истории –

Тех, чьи имена уже вписаны в грядущую цепь.

Каратак обещание сдержал.

Днём его видели с алым шарфом,

Что тонким шлейфом обвивал его шею.

Говорили потом, что тот принадлежал раньше Айлин.

Советников, слуг и стражу, оставшихся здесь,

Видели, словно тени, бесцельно слоняющиеся,

Не знающие того, что грядет,

И причин, по которым замок слегка опустел.

Фигуры расставлены:

Ворота и стены защищены,

Стража и солдаты стоят пред вратами,

Все остальные собраны во дворах внутри.

Король на стене,

Касаясь тонкой ткани,

Смотрит, не видя, вниз, за ворота,

Где тропу закрыло мглой.

Гвалькхорн по другую сторону от врат на стене,

Крепко сжимает в руке клинок,

Нервно бросает взгляд

То на короля, то на командира войск.

Не видит пророка, хотя тот говорил

В личном разговоре с ним,

Что не покинет это место,

Пока не наступит новая пора —

Так он называл наступление нового дня.

Ведь и он причастен к делам

Тех жутких дней минувших.

Свет солнца поглотила луна.

Ветер затих, и птицы умолкли.

Вода из озера поймала тишину.

Земля умолкла, замерла.

Все устремили взгляды в темноту,

Откуда, казалось, смотрит стая голодных глаз,

Но не было среди них тех алых:

Животных, безжалостных, кровавых,

Гневных, обвиняющих, не прощающих.

Гвалькхорн не находил себе места.

И даже на миг позавидовал онемению,

Что Каратака сковало, — потом осознал,

Что радости в этом ни толики нет:

Ведь он уже не жив, а лишь ждёт пророчества свершения.

Меч в руке он то сжимал, то ослаблял.

«Куда исчез провидец?» — негодовал воин,

В поисках стойкости и уверенности ратной.

Он осмотрелся ещё раз вокруг

И заметил вдруг фигуру знакомую,

Что в нижнем дворе, где солдаты стоят,

В стороне куталась в плащ — судя по всему,

С богами совещаясь, молитвы читала.

На душе стало немного легче,

Хоть от разочарования отвели.

Грохот упал на души живых.

На тропе у ворот выступила тень.

Глаза её горели огнём.

Затем все увидели рога,

Потом лапы и когти.

Зверь пришёл — видом своим устрашая.

Те, кому видеть пришлось его впервые,

Затрепетали и крепче сжали клинки.

Король напрягся, как кошка перед прыжком.

Битва оказалась стремительной.

Не успел я и глазом моргнуть:

Как Зверь снёс ворота,

Неукротимая стихия.

Впрочем, дубы, видевшие всё это сами,

Уже давно стали дровами.

Солдаты пали первыми –

Не успели даже копий поднять.

Каменные стены окрасились вишней.

Стоявшие на стене ринулись вниз,

А те, что поумней, атаковали сверху:

Стрелы отлетали от шкуры меховой,

Камни, как пыль, не вредили врагу,

Смола прилипла, но кинуть

Огня уже было некому.

Рога сносили стены –

Они рушились, как бумажные макеты.

Король исчез из виду.

Гвалькхорн был готов.

Он встал напротив Зверя –

Меч наизготовку, сердце сталью покрылось.

Зверь рыкнул, но не на него.

Глаза в глаза — и Зверь отвёл взгляд, отступая нехотя,

Не глядя, хвостом своим шипастым,

Смахнул Гвалькхорна в сторону, как ветку.

Тот упал ничком, в пыль и грязь.

Зверь пробился замка внутрь.

Всё прошло стремительно...

***

Очнувшись, Гвалькхорн

Небо синее увидал.

Тишина лишь вороньим

Галдежом сбивалась.

Запах крови, гари, гнили

Память в чувство приводил.

Он вскочил на ноги тогда,

Огляделся — и окаменел,

Как в кошмарном сне, где каждый шаг –

По трупам стелился.

Королевство пало.

Это верно.

Никто не спасся.

Кругом погибель.

Гвалькхорн пошёл внутрь залы.

У тела одного бедолаги,

Чьего лица теперь не разобрать,

Провидец стоял. Взгляд его

Приковал на шее тёмный шарф.

Гвалькхорн, не в силах слова издать,

Лишь глазами вопрошал.

«Это шарф Каратака.

Лица не видно теперь –

Зверь постарался.

Но, вероятно, это он» –

Огласил Хэбог мнение своё,

Прежде чем двинуться к телу другому.

Гвалькхорн сжал кулаки.

Пали всё — но не он.

«Почему?» — вырвался

Вопрос сам собой.

Он вспомнил себя малым:

Сын кузнеца, что сменил

По милости господ

Путь своей жизни –

Тогда рыцарем стал он здешним.

Его обучили, не отгоняли,

Приняли при дворе.

Дом, веру и призвание дали.

Гвалькхорн рухнул на колени,

Как сердце упало в его груди.

«Клянусь...» — начал было он,

Как прерван оказался речами со стороны:

«Гвалькхорн... Я знаю, что такое,

Когда жажда застилает очи.

Не давай обещаний, которым

Сбыться не суждено».

Хэбог вздохнул и к воину подошёл,

Поднял на ноги его, вывел на воздух,

Прочь от тел и стен,

Ближе к воде, к озеру ледяному.

«Почему эта Тварь меня не тронула?» —

В воздух выдохнул Гвалькхорн.

«Не смогла», — выдал было собеседник,

Но понял, какие вопросы мог вызвать такими ответами, –

«Меня тоже Зверь не тронул.

Ты пытался помочь истине выйти наружу,

Но не был услышан. Потому тебя

И избежала эта чаша».

Хэбог солгал. Не совсем — лишь слукавил слегка,

Чтоб обет свой не нарушить

И другу ношу облегчить помочь.

Из рук Гвалькхорна выпала ткань на волну –

Дымом разошлась кровь от неё.

Хэбог отвернулся, будто последний взгляд на замок бросая,

На самом же деле, провидение не желая дразнить.

Гвалькхорн наблюдал за рыбами, что тихо плескались.

Потерянность также купалась в нём.

«Отправляйся в другой город,

Начни новую жизнь.

Часть пути могу пройти с тобой» –

Предложил собеседник, кутаясь в плащ.

Рыцарь кивнул — это было лучшее решение.

Да и быть в одиночестве ему не хотелось.

В стороне стояли спокойно

Две серые лошади,

Паслись, словно рядом

И не пахло гарью.

Взяв под уздцы лошадей,

Отправились наши странники в путь.

Однако дорога была не длинна —

Проезжая через лес,

Заметили они порванные клочья

Женской одежды, цвета розы,

Напомнившего Гвалькхорну о Йене,

Что исчезла до катастрофы.

Хэбог желал лучшего для друга,

Оттого старался вести его,

Не останавливаясь, но сердце того

Было против.

Спешившись, подошёл он

Ко сломанным веткам ели.

На них красная вуаль,

Перепачканная в смоле, висела.

Провидец закрыл глаза

И надеялся лишь, что то совпадение:

Что две сестры носили ткань одинаковую,

Которой было суждено в руки любимых

В час тяжёлый попасть.

Дрожащими пальцами снял Гвалькхорн

Лёгкую вуаль —

Цвет испорчен каплями крови и грязи.

Влюблённый прижал ткань к лицу:

Аромат масел и трав полевых

Облик её в памяти восстановил.

«Йена… Прости, я не уберёг тебя», —

Безмолвный шёпот вырвался из груди.

Хэбог стоял в стороне и молчал.

Обет сжимал его горло,

Как железная цепь.

Не говоря ни слова, Гвалькхорн

Прицепил красную ткань

Поверх доспехов своих.

«Отныне ты будешь со мной…» —

Сказал он, подняв меч к небу:

«Клянусь — не познать покоя,

Не смыть кровь с рук,

Не спать ночами,

Не есть хлеба,

Не пить вина.

Пока не найду этого Зверя

И не отомщу за все унесённые жизни.

Клянусь мечом, клянусь честью,

Клянусь жизнью, клянусь памятью Йены и Короля!

Если клятву я не сдержу —

Пусть моё имя станет проклятьем,

А душа не найдёт покоя».

Хэбог не успел сказать ни слова.

Он видел, как вуаль развевается на ветру,

Словно флаг над пустырем.

***

На том, я думал, закончилась

История падения королевства Каратака.

Но по непонятным мне причинам

Дубы продолжили свой рассказ.

Гвалькхорн остался в этих землях,

Где болота поглотили всё,

Где Озеро Нетленных стало

Молчаливым свидетелем потерь.

Там только он и Зверь гоняются друг за другом

По выжженной траве, по замшелым плитам.

Но тот, кто некогда был провидцем,

Отправился прочь — в земли, которые

Отыскать не так легко.

Их нет на картах.

Священные дубравы —

Место мистическое.

Если ты был там когда-то,

То уйти оттуда можно только без возврата.

Он был там, давным-давно,

Когда в безумии своём,

По воле — определённо — судеб,

Забрёл в Дубравы,

Пересёк границу — и

Память о себе потерял.

Только люди могут излечить души человечьи —

В этом Хэбог убедился наверняка,

Когда в те дни былого, в Дубравах,

Приютила его жрица Инид.

Лёгкие сжало мои

От одного лишь имени её.

Дубы сказали мне, что она

Излечила душу его, что страдала

От гнева и жажды крови,

Когда его земли, его люди, его любимые

Были преданы варварскому огню.

Испугавшись самого себя

И радости духа Смерти, что

Ликовал от богатой жатвы,

Бежал в лесах прочь —

И так попал в то место, закрытое от всех.

Может, судьба была такова?

Ведь Инид поняла и приняла.

В делах деревни, в их Дубраве,

Нашла ему приют.

И даже имя — хоть и странное,

Носимое им сейчас, — дала она ему.

Возвращаться было приятно,

Но гложет чувство бесполезности

Совершенного им пути.

Погрузившись в лабиринты мыслей,

Пересёк границу Священных Дубрав.

Не люди находят место — оно находит их.

«Ты была права, прости.

Ты научила меня видеть,

Быть зрячим к миру, но

В действительности это

Не имело смысла.

Изменить русло реки

Легче, чем людям объяснить неизбежное.

Стоило остаться здесь, с тобой, Инид…» —

Впервые за годы скитаний

Хэбог позволил себе вернуться

Физически и душой домой,

Оттого и речи были его

Уязвимы и честны.

Спешившись, он двинулся к ней.

Но глаза её серые остановили его —

В них он видел северные ветра,

Что хотели сдуть его с полей.

Испуг захватил его.

Такого ледяного приёма он никак не ждал.

Обиды — да. Обвинений, оскорблений — да.

Но не холодного молчания в ответ.

«Инид? Душа моя…» —

Он сделал шаг к ней,

Но, как в старом танце,

Она, отведя взгляд в сторону,

Совершила тот же шаг назад.

Пустота в груди не давала дышать.

Незнакомый страх сковал его.

Синие глаза искали искажение —

Малейший знак, что он ошибся

И это мираж, а не реальность.

Но всё было по-старому:

Всё тот же облик — тихий, как свет луны,

Руки, что лечили, ласкали, успокаивали,

Глаза, видевшие многое: доброе и дурное,

Но лелеющие надежду на лучшее,

Волосы, что были темнее ночи,

Ноги, по следам которых он готов был идти,

Пока не кончится поверхность земли.

Это была она — он не сомневался:

«Инид, что случилось?..»

«Хэбог», — прервала она его, —

«Ты обещал: не рассказывать

Никому ни о Священной Дубраве,

Ни о жителях её, ни о наших тайнах,

Не приводить сюда чужаков».

Оглашение условий обета,

Что дал он ей перед уходом,

Болью ранило, словно обвинение.

«Инид, я помню о словах своих.

Да будут боги мне свидетелями —

Я не нарушал данных тебе клятв».

«Тогда что тут делает он?» —

Инид, строго смотря в глаза —

Синие, как небо, серые, как грозовые облака, —

Указала рукой за спину пришедшего.

Обернувшись, Хэбог выронил посох из рук.

За спиной, у границы дубравы,

Где свет встречался с вечерней тьмой,

Стоял в лохмотьях, не по рангу,

Живой король Каратак.

Хэбог не верил своим глазам —

Не то чтобы радостью он горел.

«Ты умер…» — шёпот его сорвался.

Каратак посмотрел на него без понятия.

Он пересёк границу — и заплатил

Памятью, как когда-то и он.

Всё сошлось: Каратак бросил замок

На растерзание Зверю, шарф остался там,

В прошлом. Хэбог сам себя обманул

И заморочил голову Гвалькхорну —

Тот дал обет, которому не сбыться.

Пока бедняга горевал, король — уже не король —

Скользкой тенью пошёл за ним.

Хэбог мог гадать о причинах,

Но не хотел, не мог. Внутри всё рухнуло.

Сил смотреть на Инид не было.

Она знала, понимала. Он чувствовал это, даже не видя.

Но обет был между человеком и жрицей,

Между смертным и богами.

На том оставили дубы свой сказ.

***

Скажу вам честно, друзья мои:

То был не просто уход в былое —

Я был там. Я знал это точно.

Присев у корней мудреца лесного,

Сильнее сжал я арфы древо.

Пальцы скользнули по резному боку,

Задев за насечки древние.

На секунду замерев,

Обратил я взгляд на то,

Что гладкость арфы испещрило.

Рунами имя было выведено —

Неровно, быстрой рукой.

Имя Инид обожгло пальцы,

Память зашумела вновь.

Я вспомнил: она стояла передо мной —

Прекрасная и величественная, как морская волна.

За её спиной — Каратак, живой, но потерянный,

Без имени и лица.

«Обет нарушен, — сказала она. —

Все понесут наказанье».

Я шагнул к ней:

«Прошу, повремени. Мне надо вернуться.

Гвалькхорн дал клятву, которой не сбыться.

Его ещё можно остановить».

Она долго молчала. Но страха не было на этот раз.

Инид сама сделала шаг и протянула мне арфу —

Ту, что я держу в руках сейчас.

Она не сказала о насечках.

Она не сказала об имени, что высечено на боку.

Не знала — но чувствовала.

«Возьми», — молвила она. —

«Может, она поможет тебе вспомнить, когда вернёшься».

Я принял арфу, руками коснулся её рук.

Не дёрнулась, не отпрянула.

Мне стало спокойно.

Помню тепло её мягких губ.

Я пересёк черту — и мир померк.

Память ушла, как вода сквозь пальцы.

Я забыл Инид,

Забыл обет,

Забыл, зачем ушёл.

Никто не знал, что так будет.

Ни она, ни я.

Вот она — ирония кары,

Настигшая сразу

И не совсем по правилам.

***

Я поднялся. Земля качнулась подо мной.

Ветер принёс крик со стороны противоположных лесов –

Там, где Гвалькхорн рубился с судьбой,

Где звенела сталь и не смолкал звериный рык.

В последний раз коснувшись коры дуба,

Поблагодарил его за мудрость и память.

Звук клинка, грохот земли и вой

Вели меня к воде Озера Нетленных –

Туда, где замер последний миг,

Где Зверь лежал на берегах неспешных.

Он лапой холодной воды касался,

Пока с плеча алая струйка текла.

И вот тот, чьим обещаньям сбыться не суждено:

Лошадь пала в лесу,

Доспехи развалились частично,

В руках лишь клинок, без эфеса гордого,

В глазах — пепел могильного холода.

Зверь не двигался. Лишь краем глаза

На Гвалькхорна глядел — без злобы, без ненависти.

Только усталость в зелени той.

Гвалькхорн занёс клинок.

Он сам в себе — не видит ничего.

«Стой, Гвалькхорн!», –

Я схватил его за плечо, –

«Это Тэррвин. Та, кого ты Йеной звал»

Он не шевельнулся.

Я думал — не слышал.

Тогда встал между ними

И повторил:

«Каратак жив.

И Йена жива.

Не Зверь её мучит –

А боль сердечная, как и твоя.

Но по сестре её Айлин,

По обещанию, сказанному тогда,

По любви к тебе, что

Исполнить её не дала»

Глаза Гвалькхорна дернулись,

Он не верил, но горло голос

Извергать не стало от сухости давней.

«Посмотри на озера гладь.

И скажи, кто стоит за моей спиной».

Гвалькхорн слегка повернул голову.

Левой рукой снял остатки шлема.

Глаза его расширились,

Сам он побледнел,

А руки опустились.

«Йена?.. Почему?..» –

Прохрипел его голос,

Как треснувший лёд.

«Тэррвин — одна из жителей Священной Дубравы.

Когда Айлин Каратак обвинил,

Она отправилась за ней, в эти земли.

Дорога была нелегка — оттого и встретили

Мы её у тех озерных полей, по пути домой.

Право, она слукавила — ведь помнила всё...», –

Спиной я почувствовал движение Зверя, –

«Но не со зла. Согласен, прости.

Уже в замке она узнала о судьбе сестры.

От скорби она дала клятву:

Не обрести истинного облика,

Пока все причастные к гибели Айлин

Не понесут наказание.

А она знала виновных в лицо –

Ведь была служанкой у них.

Так она обрела облик Зверя.

Всё прошло бы иначе,

Если она могла бы настигнуть всех.

Но нет. Речь не о Каратаке,

А в тебе, Гвалькхорн. Она не смогла

Забрать жизнь твою. Она полюбила».

Клинок выпал из руки.

Взгляды Йены и Гвалькхорна

Встретились — и время застыло.

Зверь вздохнул.

Из его глаз покатилась слеза –

В отражении я видел, как девушка

Всхлипнула и вытерла рукавом глаза.

Он смотрел на неё мягко и кротко,

Словно боясь спугнуть.

«Гвалькхорн», — прошептал я, –

«Твоя клятва не имеет силы.

Ведь Каратак и Йена живы.

Нет смысла вам продолжать.

Прояви милосердие и отступи».

Он подошёл к Йене и сел на колени.

Клинок лежал на песке.

Вода тихо плескалась о берег.

Гвалькхорн коснулся морды Зверя.

Он закрыл глаза и тихо выдохнул:

«Я прощаю тебя — и ты прости меня».

Вода в озере дрогнула.

Отражение Зверя исчезло.

Около некогда рыцаря девушка

С медными волосами сидела.

Руками она забрала красную вуаль

С его плеч — и улыбка озарила лицо.

Гвалькхорн не верил своим глазам.

Он протянул руку — и коснулся её щеки.

Тёплой. Живой. Настоящей.

«Ты... Ты здесь», — сказал он.

Голос его дрожал, в нём не было боли –

Только радость удивления.

«Здесь», — ответила она, –

«И уже никуда не уйду».

Он обнял её.

Она уткнулась лицом ему в плечо.

Вода озера успокоилась –

Тихая гладь, как зеркало,

В котором отражалось небо и двое на берегу.

Я стоял в стороне,

Не хотел мешать.

Я почувствовал лёгкость –

Хоть раз получилось

Русло фатума изменить.

«Что теперь?» —

Спросил Гвалькхорн,

Не отпуская её.

«Жить», — ответил я –

«По-настоящему.

Без клятв.

Без мести.

Просто жить».

Они поднялись на ноги.

Йена взяла его за руку.

Они пошли вдоль берега –

Медленно, наслаждаясь мигом.

Я проводил их взглядом,

Прежде чем увидеть в воде

Отражение рядом с собой –

Черноволосой жрицы, что тоже

Провожала с радостью этих двоих.

Засмотревшись на облик её в воде,

Смутился, когда ее воздушный взгляд

Посмотрел ровно на меня.

Я понял без слов:

Пора возвращаться туда, откуда пришёл.

Нет, не в замок — там только пепел.

Нет, не в лес — там безумие былого.

Не в деревни, где сказы слушали мои.

А туда, где сливаются тени в ночи,

Где звезды следят за блуждающими путниками,

Где память — плата за вход без возврата,

Где истину шепчут по особому праву,

Где слово тяжелее глагола,

Где милость не дар,

А обязанность.

Сказывал я вам не чужую историю,

А то, что пережил и видел сам.

Пламя костра догорает.

Треск углей утихает.

А повесть остаётся.