Классическая басня и классический фильм.
Итак, Крылов — Михалков — Чехов. И конечно же, Хайдеггер.
Удивительное происходит в центре бытия. Или должно происходить.
Со-Бытие. Вспомним эти сюжеты.
Стрекоза ведет жизнь богемную, творческую так сказать. Ей не до суровых будней бытия, когда насущное предвосхищает наличное. Хотя это ведь тоже бытие. Запомним это первое пересечение. У нее иные заботы в мире тонком, изящном и восхитительном. Иная наличность. И она восхищается в высшие сферы поэзии, танца, музыки. И это Прекрасно. И где-то там в мире дольнем живет пыльный муравей. Союз «и» характерен здесь. Он занят делом — До-бывает, в общем. Средства на пропитание до-бываются жертвой. Жертвой, которая не осознается, которая и есть сама жизнь. А не только ее восхитительная летняя часть. И вот лето проходит. И стрекоза измождённая, бледная, в душевных ранах, все еще изящных, скованная холодом-голодом хватаясь за соломинку надежды, ползет к муравью. Который, кстати, является ее кумом. Отметим для себя второе пересечение. И вот, заполняя пробелы первой трактовки в советское время (жесткой, но справедливой), обратим внимание на страдание так сказать его кумы, которая действительно находится в плачевном положении и так сказать вступила на близкую куму стезю нужды. И что же получает в ответ на отчаянный свой глас стрекоза. Горькую насмешку, сухую констатацию факта, призыв продолжать летние песни. То есть — жестокость. И действительно, муравей проявляет отчуждение. Запомним это понятие как мостик к еще одному пересечению.
Самое время вспомнить еще один сюжет. Как-будто невзначай чего-то незаконченного, требующего завершения. И, в тоже время, никогда не имеющим возможности стать законченным. Поскольку бытие, которое так или иначе затрагивает главные вопросы имеет только начало. И вот в самом центре пересечения, происходит то самое, о чем грезила немецкая философия, от чего уходила по пути в самадху индийская, что так сказать поняла как путь китайская. Тот момент, в котором происходит встреча. Вспомним этот замечательный, если не сказать блистательный, художественный фильм (о «Неоконченной пьесе»). Герой Никиты Михалкова изящный, тонкий и недооцененный еще молодой, но уже немного уставший от непонимания ближних доктор. О том, что он доктор мы узнаем почти случайно. Когда в то летнее изящество, происходящее в дворянском гнезде, в том парящем в высших сферах смысла и гармонии явился, иначе не скажешь, простой, скромный, угловатый извиняющийся на каждом шагу инженер. С просьбой — жена больна. Вот здесь мы и узнаем, кто же такой этот молодой — он доктор. И сразу же все меняется, ощущение, что сон бывший до этого момента растаял, и сейчас, именно в этот момент, раскроется все самое главное. Все высшее, что вращалось в этом гнезде, вдруг слетит, воспарит, расправит крылья и бросится вниз, к страждущим. Это мы чувствуем, нам кажется — это и есть Событие. Но вдруг, все поварачивается к нам спиной, а именно — доктор говорит страждущему, тоже как бы извиняясь, деликатно, но твердо — НЕТ. Завтра, говорит он, ну максимум после завтра. И здесь мы сталкиваемся, вынуждены столкнуться не с самим бытием, но с тем, что как бы идет с ним, но не становится чем-то отдельным. Являясь с-бытием.
Но на самом деле Событие конечно произошло. Мы видим это из басни. Но так, как мы видим в фильме, мы видим Былое. А именно — КАК МУРАВЕЙ ПРИХОДИЛ К СТРЕКОЗЕ. Он оказывается тоже приходил, и ни один век. А пересечение этих произведений и есть Событие. Случившееся, оставшееся справедливости сказать, просто неким Сбытом. Поскольку не осмыслено. То, что никогда не успевает стать Со-бытием, то есть не может поистине сбыться, но лишь подлежит сбыту, как залежавшийся товар. И этот товар ходит из одних идеалогических рук в другие. Поэтому всегда ускользает суть. А она в том, что невозможно выбрать между ними одну только сторону. Делая так мы уходим от Смысла. От осмысления Бытия, мы как бы обходим его как нам удобно. Но со-бытие происходит в его центре. У нас ведь в обоих произведениях — два героя, два пути, два экзистирования. И оба они правы по-своему. Ибо в каждом есть намек на священное: в стрекозе — возвышенное, элитарное, в муравье — народное, трудолюбивое. И все вроде происходит аутентично. Но самое неаутентичное, что мы не попадаем в центр бытия, а огибаем его с разных сторон, то есть — в оценке встречи.
В новое время права конечно же стрекоза, а муравей просто жлоб. Который мало того, что отвернулся, дак еще и издевается. Но если мы посмотрим вглубь процессов, то становится ясно, что здесь две стороны — лето и зима. А это же сама Природа, которая не может быть профанной или выбирать между ними — тогда бы не было времен года.
Но, однако же вернемся к фильму. Там очень ярко показана первая встреча, о чем умолчал Крылов, и что восполнила линия Чехов-Михалков. А заключалась она в том, что народ не умело может быть, мыча что-то под нос, коряво изьясняясь, но приходил к элите. И так сказать чего-то ждал. Участия, вовлечения в его, народа, дела и проблемы. Вовлечения конечно же системного, социального, и в идеале — божественного, так сказать из высшей сферы происходимого. Но что он получал кроме насмешек и дарения с барского плеча милости от доброго барина? Это в лучшем случае, если барин добр был. И замечательный эпизод, когда герой Богатырева, восторженно делится в имении с собравшимися своими планами собрать все костюмы, в том числе фрак и подарить крестьянам нуждающимся, что вызывает у героя Калягина взрыв смеха, мол, хороши же они будут на покосе во фраках! И еще когда опять же герой Калягина, пытается открыть дверь, но не может, а его бывшая в студенческие годы возлюбленная в блистательном исполнении Елены Соловей признается ему в любви и готова оставить мужа (Богатырева) и начать новую жизнь. А он стоит к ней спиной и все не может открыть красивые белые двери этого дворянского гнезда. Как раз, думается, в новую жизнь, но для всех. И говорит ей, мол не то, все не то, не то вы говорите… И вот опять — пересечение. И снова встреча муравья и стрекозы. То есть он как бы ей говорит, прошло лето, прошло, думать о другом нужно, как все перестраивать, поскольку на интуитивном уровне чувствует грядущую катастрофу, которая немного коснулась его самого, когда он красочно и сверх эмоционально разбудил весь дом своим монологом о том, что жизнь прошла, а ничего не сделано.
Вернемся к басне. Крылов будто провидел это грядущее положение дел и дал тогда еще этот образ, где происходит пересечение двух экзистенций, двух противоречий, двух заложенных изначально линий бытия. Которые должны были стать его событием.
И здесь, нам может помочь удивительный немецкий философ, у которого в его системе и разработках бытия одним из главных экзистенциалов была забота. Вот корень неаутентичного, который открывается во встрече наших персонажей. Отсутствие заботы порождает отсутствие понимания. Которое в свою очередь коренится на границе другого. Поскольку если ты интеллектуал, ты должен идти в центр священного, в сердечную составляющую бытия. А если ты труженик — идти туда же через восторг от встречи с хрупким парящим и прекрасным и в заботу со своей стороны о сбережении тех, кто может перевести все твои труда в поэзию и мудрость. Иначе твоя работа станет бессмысленным повторением одного и того же как в сизифовом мифе.