Блоги

Саратовский поэт и бард Дмитрий Ляляев занял третье место в осеннем туре II Александро-Невского фестиваля православной патриотической песни в Санкт-Петербурге в номинации 'Автор-исполнитель'. Там на суд жюри он представил песню 'Игорю Талькову'. Корреспондент 'Известий-Саратов' Татьяна Лисина встретилась с Дмитрием Ляляевым сразу по его возвращении с фестиваля. Он энергичен, уверен в себе. Максималист. Не преклоняется перед признанными авторитетами. — Твои впечатления от фестиваля в Санкт-Петербурге? — Понравилось, что на нём приветствовалась серьёзная тематика: гражданская, патриотическая. Тем более что проводился он в Александро-Невской лавре, а это святое место для всякого православного христианина. Там сама обстановка не располагает петь какие-то фривольные песенки. Бывал я и на Грушинском фестивале, но это не моё: там песни носят более развлекательный характер. Я же песен типа 'Милая моя, солнышко лесное' или 'Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались' не пишу. Собрались, ну и что дальше? — Значит, тебе не близко творчество Юрия Визбора, Олега Митяева? — Нет. Я не люблю песен 'ни о чём'. Считаю, что если бард выходит на сцену и хочет что-то сказать людям, надо, чтобы ему было, что сказать. Для меня авторская песня — это Владимир Высоцкий, Игорь Тальков, Александр Башлачёв. Эти люди резали со сцены правду-матку и шли до конца. — А Александр Городницкий, Новелла Матвеева? — К сожалению, с их творчеством я мало знаком. — Кто, по-твоему, является основоположником авторской песни в России? — Думаю, что Владимир Высоцкий. Хотя, конечно, и Денис Давыдов писал песни для гитары, и Булат Окуджава. Но той аудитории, что была у Высоцкого, ни до, ни после него не имел в России ни один артист. — А кто из современников является для тебя авторитетом? — Прежде всего, иеромонах Роман, чьи песни православной тематики исполняет Жанна Бичевская, и Виктор Третьяков (его я видел на Грушинском фестивале). Третьяков пишет как лирические, так и гражданские песни, его позиция мне очень близка. — Твоё определение авторской песни? — Для меня это поэзия под гитару. Именно поэзия, а не музыка. Я считаю, что бард — это поющий поэт. Если перед нами поющий композитор, это не бард. Если говорить об основоположниках авторской песни, ими были именно поющие поэты, которых не назовёшь виртуозами гитарного мастерства. Но их песни несли такую мощную текстовую нагрузку, что в первую очередь воспринимался именно текст. Они и взяли-то инструмент в свои руки, может быть, потому, что их не печатали. — В чём отличие нашей отечественной авторской песни от шансона, родиной которого является Франция? — Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать французский язык. Но думаю, что французская и западноевропейская литература и, в частности, поэзия отличается большей светскостью, салонностью, а русская — более духовна. Шансонье поют о любви во всех её проявлениях, а вот аналогов 'Охоты на волков' во Франции нет. Даже за рубежом признано, что русская авторская песня с её эмоциональной насыщенностью — феномен. — Не вытесняет ли в настоящее время шансон в России авторскую песню? — А что в России считать шансоном? Радио 'Шансон', по которому гоняют 'блатняк'? — Почему он всё заполонил? — Музыку слушает тот, кто за неё платит. Наш блатняк, в отличие от французского шансона, — это вообще не поэзия, а гадость и грязь. Он вытесняет авторскую песню, поскольку находится с ней в неравных условиях — ему предоставлены и студии звукозаписи, и радиоволны, и телевизионные каналы. А почему это происходит? Ты помнишь, какую песню заказал Промокашка Шарапову в фильме 'Место встречи изменить нельзя'? — 'Мурку'. — Мы сейчас находимся именно в этой ситуации. Промокашки, захватившие власть в нашей стране, заказывают 'Мурку'. Ни классика, ни джаз, ни смысловой рок, ни авторская песня им не нужны. — А как ты оцениваешь авторскую песню в Саратове? Ведь одно время ты даже руководил бард-клубом 'Баллада' при Центральной городской библиотеке на улице Зарубина? — Моё мнение очень субъективно. Могу назвать тех, кто, на мой взгляд, представляют очень крепкий костяк авторской песни в моём городе: Александр Илюнчев, Сергей Фёдоров (его я называю саратовским Башлачёвым), Сергей Отшельник, Роман Корнев и Юлия Балалайкина. 'Балладу' вёл около года, мы собирались каждую неделю. Перестал вести клуб, когда понял, что не могу предоставить ребятам ни концертные площадки, ни полные залы (правда, помог им сделать компакт-диски). А я считаю, что бард не должен писать в стол или работать на узкий круг почитателей, — он должен выступать перед обществом. Через год передал руководство 'Балладой' Александру Илюнчеву, они сейчас перебазировались в клуб 'Поиск'. Но, поскольку нет общественного резонанса, считаю, что эта деятельность бесперспективна. Бардов и поэтов должны слышать люди. Если общество не высказывает свою заинтересованность, искусство умирает. — Твой прогноз на будущее авторской песни в России? — Дай-то Бог, чтобы люди наконец наелись попсой и блатняком и повернулись к настоящему искусству. Но пока никаких предпосылок к тому, чтобы ситуация изменилась к лучшему, не вижу. — А в каком возрасте и при каких обстоятельствах ты написал свою первую песню? — В 1992 году, сразу после того, как поверил в Бога. Это была песня 'Странник'. Мне было 26 лет. Перед этим у меня был душевный кризис. В то время я работал в таксопарке водителем. Будучи членом стачкома, пошёл на конфликт с проворовавшейся администрацией, сбывавшей 'налево' новенькие 'Волги', на которых должны были работать водители такси. Меня дважды увольняли по пресловутой 33-й статье, и в конце концов дело дошло до угроз прямой физической расправы. И тут во мне произошёл какой-то надлом: я впервые осознал, что власть зла в нашей системе гораздо сильнее власти справедливости и добра. Возникло отчаяние. И ту мне принесли книгу Реймонда Моуди 'Жизнь после жизни'. Прочитав её, сразу поверил в Бога. В это же время прочитал книгу Алексанра Меня 'Сын Человеческий' и обрёл веру в Иисуса Христа, в Евангельскую историю. И вскоре после этого ко мне стали приходить стихи, совершенно непроизвольно, безо всяких усилий с моей стороны. Чуть позже стихи стали приходить вместе с музыкой (именно так было с песней 'Странник'). В то время я не играл ни на одном музыкальном инструменте. Меня это просто ошарашило, шокировало. Начал осваивать гитару в 1993-м. Мне было 27 — в этом возрасте обычно бросают играть на гитаре. А я только начал. — У тебя уже много песен, ещё больше стихов. А какую из песен ты назвал бы своей 'визитной карточкой'? — Песню 'Памяти Евгения Родионова', написанную в 1999 году. Она про парня, которого замучили в чеченском плену за то, что он отказался снять с груди православный крест и принять ислам. — Пожелания читателям. — Читайте настоящую литературу. — А что читаешь ты? — Каждый день стараюсь читать Библию. Люблю серьёзных авторов. А детективы, любовные романы считаю мусором, это пустая трата времени, убиение жизни. Ведь человеку жизнь дана для того, чтобы он самосовершенствовался. 'Известия-Саратов', номер 1 (149), 13 января 2004 года.

Мы пьем эту любовь без сахарного песка Сосет нашу кровь бес, боль, оставляя в висках Отношения не имеет вес на этих весах Слышен треск, и мы уже в тисках 1 КУПЛЕТ Тебе не хватает со мной мин., но На нашем поле мин сто У нашей любви нет нот Объявила нам бай кот И ушла тай..ком А мы бьемся друг с другом И так по кругу Вместо солнца вьюга Собирает наши осколки в торнадо И началась канонада Мы пьем эту любовь без сахарного песка Сосет нашу кровь бес, боль оставляя в висках Отношения не имеет вес на этих весах Слышен треск, и мы уже в тисках 2 КУПЛЕТ Это чувство стало для нас вещью без провода От такого отношения она ушла по-английски без проводов Это стало поводом её безвозвратного ухода Любовь дает тепло, но и сама не может жить без ухода Наши отношения исчезли словно в фокусе И мы уже не в одном фокусе Мы пьем эту любовь без сахарного песка Сосет нашу кровь бес, боль оставляя в висках Отношения не имеет вес на этих весах Слышен треск, и мы уже в тисках 3 КУПЛЕТ Сжигай мои слова, топи мои признания Ты ведь это умеешь, это твое призвание И получила приз знание И что это дало, любовь уже пишет завещание Пришла за вещами Сегодня состоится акт прощания Это было её решение Больше не было ни одного от неё извещения Мы пьем эту любовь без сахарного песка Сосет нашу кровь бес, боль оставляя в висках Отношения не имеет вес на этих весах Слышен треск, и мы уже в тисках Не виден больше в глазах блеск, его не сыскать Это шутер или квест, а нам остается истекать Оказалась ядовитая смесь, время будет истекать Как легко, сейчас и здесь, смогли так быстро любовь потерять

Последнее время у нас развелось очень много пишущих людей. Раньше такого не было. Может быть, это связано с тем, что люди пишут тогда, когда их застают в расплох либо большая и какая-нибудь сложная любовь, либо сложные жизненные ситуации от которых хочется разгрузиться. А может поверить в себя, свои силы и умения писать настоящие стихи. А что для Вас настоящая захватывающая интересная поэзия, которая должна соответствовать полноценно и на всех уровнях даже самым искушенным читателям?

Всё идёт, как задумано От начала веков, Подрастают беззубые Сосунки у волков; В дар столетьям зачатые, Для судьбы рождены, Вырастают волчатами — И дерзки, и сильны. И, грызя угощения Сыромятных стихов, Всё клыкастее щерятся На матёрых волков… 08.02.2014

Восемнадцатилетие. Памяти друга. Обычно записи в дневниках ведут online, по итогам прожитого дня, фиксируя события, тебя коснувшиеся, правильно? И кто ведет такой дневник в наше сумасшедшее время, может, подскажете? Да почти никто, единицы. Вот и я, Тимофей Локтев, лишь ближе к пенсии перелистывать стал прожитую жизнь. Не все мне в ней нравится, стыд иногда прошибает, но поправить что-либо уже невозможно, телега жизни уходит безвозвратно. Вспоминая прошедшее, молодею душой и заново с волнением прикасаюсь к прожитому, поэтому и назвал свои записи «Дневник прошедших событий». Вот так-то, приятные события того далекого меня радуют, плохие пропускаю часто, как будто их и не было. Был 1951 год от Рождества Христова. Мне в том году, весной, восемнадцать исполнилось, получил диплом техника по электроснабжению в июле месяце и сижу в приемной в ожидании распределения на работу (такой порядок был тогда). Заместитель министра коммунального хозяйства, а это он меня пригласил, внимательно мои документы посмотрел, на меня в упор глядя, промолвил: — Тимофей Васильевич, я остановил свой выбор на вас, потому что на дизельной станции города уже два года работаете, отзывы директора техникума Шнырева о вас положительные, и, вообще, мне и выбрать более некого было, по правде говоря. Дело в том, что в городке на севере Молдавии, в Меленештах, электростанция принадлежит до сих пор ее хозяину, ибо принять ее некому, чтобы она работала, как сейчас, ежедневно по вечерам. Как ты понял, Тимофей, специалист туда нужен с чувством ответственности, достойный. Тебя, значит, туда заведующим электростанцией посылаем, доверие оказываем. Как, к дизелям не подходил? А работаешь кем? Дежурным электриком. Да, ситуация, но отменить приказ уже не могу, в партийные органы отчет уже направлен, что станция конфискована. Держи прямой мой телефон, звони, приходи, но ехать надо, сынок. Не подведи старика, Локтев, в долгу не останусь. * За какие-то четыре часа старенький автобус привез меня в Меленешты, в городок захолустный, тупикового расположения, живущий своей тихой провинциальной жизнью. Шел проливной дождь, поэтому рысцой до гостиницы добрался, которая рядом располагалась. После тщательного изучения документов меня поселили в шестиместный номер, где пьянка вовсю проходила за круглым столом. Преподнесенная рюмка водки немного согрела меня, а закуска была в самый раз. Это лучшие механизаторы района обмывали награды прошедшего года на свои гроши. Напевшись, напившись изрядно, механизаторы отвалились, и я с ними конечно, но спать из-за холода не смогли. Пожилой механизатор веток и палок натащил и растопил печку, долго дуя на сырое. Лишь под утро потеплело, и мы уснули. Туманным утром мои соседи попрощались, поблагодарили администрацию гостиницы за предоставленный ночлег, а я в райкомхоз отправился без зонтика, они тогда мало у кого были. Дыхание прошедшей войны ощущалось еще на управленческом персонале, которые все тогда военную форму носили, заведующий комхозом не был исключением. Это был человек лет под пятьдесят, с животиком, в серой фетровой шляпе и со звонкой фамилией — Шумов. Конечно, он меня скептически оглядел, я имею ввиду — возраст и одежду, состоящую из спортивных ситцевых шароваров и трофейной вельветовой курточки на два размера меньше нужного. Зато рост какой, аж 194 см, голова вся кучерявая, белесая, глаза голубые, вот и все мои достопримечательности. Электростанция работала только по вечерам до 22-00, поэтому Шумов велел секретарше пригласить Мораря, хозяина станции, на утро к нему для составления акта передачи. Еще Шумов распорядился меня в гостиницу поселить без оплаты, как молодого специалиста, и мотоцикл закрепить для служебных поездок. Я все порываюсь сообщить, что внешний вид молодых людей военного поколения не соответствовал паспортным данным, мы выглядели намного старше, да и мыслили не по годам, так как, миновав детство, повзрослели. Не стал я ждать завтрашнего дня официального представления, а потихоньку сам решил электростанцию найти. Здание станции было выложено из кирпича, с большими окнами, разделенными перегородками на малые стекла, кровля железная, вокруг чистота и порядок. Да, еще цистерна топливная отгороженная стояла рядом с подъездной дорогой. При входе был коридорчик с несколькими комнатушками, с табличками на дверях. Бухгалтерская приоткрытой оказалась, где молодая особа что-то писала тщательно. На мой вопрос о хозяине, девушка уточнила, по какому вопросу и, узнав цель, сама повела меня вглубь машинного зала, где у дизеля возился смуглый мужчина с сухощавым лицом работяги (пухлолицые в конторах застревают). Александр Георгиевич повел меня в конторку и сразу сообщил, что давно готов к передаче станции, кладовой запчастей, оставшегося топлива с баком, ибо его предупредили о моем приезде. Сказал еще, что работу уже нашел в колхозе близкого селения, где механиком по тракторам работать будет. Принесла обед его жена, познакомились, накормили и меня вкусными котлетами с кашей, вина налили домашнего. Мария Федоровна, жена, с обидой поведала, что никакие они не буржуи, а трудяги. А станцию купил отец Санду (Александру), когда примечать стал, что сын лишь техникой увлекается. Вот Георгий продал свое поместье и приобрел станцию для сына в 1938 году. Стали электричество вырабатывать и продавать его тому, кто у власти когда стоял. Не шибко и разбогатели на станции за все годы, но неприятности постоянно возникали. Советы посадить хотели за сотрудничество с румынами, румыны — за работу на коммунистов. Не уничтожили Санду по простой причине: допотопный дизель не крутился без него. Конечно, Морарь согласен был бы механиком работать и далее на станции с нормальной зарплатой, передав станцию власти, но Шумов сказал, что не положено бывших хозяев на работу принимать в советское учреждение, органы не позволят. Ведь станция для Санду, что сын родной, поэтому и переживает расставание. Мне очень понравились эти люди, и я так же понял, что станции каюк без Александра Григорьевича, поэтому спросил о возможности связаться со столицей на станционном телефоне. Морарь уточнил, с кем говорить хочу, и связался с коммутатором. — Здравствуйте, Борис Борисович, это беспокоит вас Тимофей. Локтев я из Меленешт, — орал я в трубку Игнатову, замминистра. Изложив вкратце обстановку, добавил, что Морарь сам станцию сдает, без принуждения, поэтому попросил разрешения на работу принять его, механиком. Меня облаяли, несмышленышем назвали и велели забыть это. Я в ответ огрызнулся, что оформляться не буду, домой завтра поеду, как специалист другого профиля, начальству это известно. Матюгнули опять, и велено было подождать немного, затем после паузы данные хозяина запросили, пообещав в течение двух дней ответ дать, может и хороший. Конечно, от такого ультимативного разговора с Игнатовым я весь вспотел, мне попить подали и просили не очень переживать за это. Еще мне посоветовали съехать с гостиницы, квартирку найти пообещали. Сам же я решил не спешить пока в отдел кадров комхоза до получения ответа. Ответ на второй день пришел, разрешающий, к великому удивлению Шумова. Был еще звонок от Игнатова, который только одно спросил: «Как дела, Тимофей? Нормально? Будь». На следующий день Шумов представил меня коллективу электростанции. Помимо уже упомянутого механика Санду (красиво звучит), под мое начало стали бухгалтерша Даша Кузнецова, два монтера — Миша Сапожников и Мирон Сыргий, и контролер Бендер Аркадий Ильич. Последнего так уважительно назвал из-за возраста сорокалетнего и необычных хлопот, которыми меня доставал. Дело в том, что счетчиков в ту пору не было, и жители платили, исходя из мощности лампочки и их количества в доме. Стоимость же одной сороковаттной лампочки была внушительной по тем временам. Так вот, выяснилось, что у всего управленческого персонала города, а их перевалило за сто, товарищ Бендер не контролировал никогда их потребление электричества, в то время как вечерами окна этих небожителей ярко высвечивались на фоне тусклых домиков вокруг. При первой же проверке, которую я с ним начал, были выявлены большие нарушения, которые в актах указывались с принудительной доплатой, конечно. Зампредседателя исполкома, возмущенный нашей проверкой, акт нарушения подписать отказался (при восьмикратном потреблении энергии относительно заявленной). Ну, и я по молодости прыть проявил, отключив его хату со столба. Конечно, он доплатил потом, но врагов я нажил много среди чиновников районного масштаба, которые куснуть пытались постоянно. Меня штрафанули за просрочку прописки, мотоцикл арестовали за отсутствие прав, акт составили за копку ям под столбы без разрешения исполкома, и т.д. Зато бухгалтерша Даша радостно сообщила, что деньги, поступившие за энергию, резко вверх подскочили. Вчера же капитан милиции на моем мотоцикле подъехал и попросил его прокатить до автобусной станции и к милиции. При прощании велел карточку принести для получения прав. Главное же было то, что жители, живущие не на центральных улицах, а в переулках, где электросетей не было, должны были сами столбы приобрести и провода для их подключения. А в переулках тех, на отшибе, догадайтесь, кто проживал? Правильно, вдовы да старики. Игнатов вот мужиком оказался, помог. Правда и монтеры впервые так добросовестно трудились по подключению хибарок тех без дополнительной оплаты. Даже жлобина Сапожников свою лампочку ввернул в комнатушке бабы Веры хромоногой, и включил. Он свое не упустил на замене столба во дворе райкомовского сотрудника, содрав с него двойной тариф. На прошлой же неделе при возвращении с работы в районе одиннадцати ночи мне морду набили два охломона, сказав, что знать должен, за что. Догадывался. * Из холодной, неуютной гостиницы я съехал и снял угол у регистраторши поликлиники Любови Федоровны, младшей сестры Морарихи. Тетя Люба, как она попросила себя величать, была женщиной невысокого роста, всегда опрятно одетой в вязанные облегающие вещи, которые сама вязала. Муж лежал дома парализованный, поэтому хозяйка и регистраторшей стала, будучи хирургической сестрой. Хозяйка же мне и предложила столоваться у нее, постольку готовит для мужа три раза в день, запросив скромную оплату. Так что помимо теплого, тихого жилья и кормежки до отвала мне и желать нечего было, морду отъел, во! Квартира состояла из трех комнатушек — спальни хозяев с выходом во двор, кухни приличной, проходной и моего салончика с парадным входом с центральной улицы города. Хозяев своих почти не видел, постольку на работе был с утра до ночи, до отключения дизеля, который я научился обслуживать под началом Санду. Виделся я с тетей Любой лишь за обедом в два часа дня, ненадолго. В ее поведении и разговорах не было и тени подавленности от постигшей ее трагедии, она всегда бодро, с улыбкой, подавала вкусные блюда мне, а мужу лежачему, напевая, поднос относила. Я с уважением относился к ее подвижнической жизни, к ее жизнелюбию. Поэтому когда я как-то ночью услышал ее всхлипывания на кухне, где она была, и узнал причину ее состояния, то сразу сам предложил отвезти на мотоцикле к матери в соседнее село. К счастью, у матери все благополучно оказалось, и самая маленькая сестричка, проживающая с ней, Лена, успокоила Любу, велев домой ехать. А всхлипы были у Любы из-за страшного сна, который увидела, где мать в конвульсиях смерти с жизнью расставалась. Вот и решилась проверить страшный сон, от которого чуть с ума не сошла. Благодарила меня затем искренне за поездку, извинялась, а на обратном пути весело со мной болтала в шуме мотоцикла, чокнутой себя обзывала, которая сама не спит и другим не дает, имея в виду меня. Поездка как-то сблизила меня с хозяйкой, которая дистанцию со мной держала. Когда же я приболел в июле... * Начну по порядку. На наш городок обрушился сильный ветер с ливнем, который ломал, не глядя, все на пути. Столбов электрических много повалил, деревья, крыши легкие срывал. Вот вечерком тогда в центре опору магистральной сети повалило, провода порвало. А они, провода, под напряжением плясали по земле, искрясь во всю в лужах дождя. Я с Мироном Сыргий это обнаружили, объезжая на мотоцикле улицы. С подъезда поликлиники нас позвали на помощь. А там под навесом толпилось несколько человек около женщины бездыханной, которая, предположительно, поражена была шаговым напряжением. Мирона провода обесточить срочно послал, сам расставил пару человек для охраны аварийного участка. У тела женщины мужчина в белом халате топтался и неуверенно советовал заземлить ее, в яму влажную положить. Оттолкнув халат, нагнулся над женщиной и по всем правилам искусственное дыхание стал делать. Долго это делал, аж руки заныли, и она ожила, выплевывая дождливую воду со рта и моргая непонимающими глазами. Дальше ее в клинику отнесли, а подъехавший Мирон домой меня отвез продрогшего. Простыл на славу, температурил, чихал. Но и лечили меня вовсю уколами, банками, порошками и горячим молоком. Вставать не позволяли, блаженствовал в постели от чтения, вкусных пирожков и теплого внимания сослуживцев. Пришел и супер портной городка цыган Мирча с женой, той самой, что я откачивал от удара током. Принесли целую кучу конфет и вина канистру. Еще Мирча сантиметром меня обмерил, сделав записи на бумажке. Местная же газета поместила карикатуру на меня, изобразив пиратом, вырубающим топором провода у советских граждан. Не забывали, как видите, напоминали, запугивали. Во время моей болезни и Бендер в гости пожаловал как-то после работы, с вопросами ко мне якобы. На самом деле, как я понял, он к тете Любе пришел с просьбой записать его на прием к приезжему врачу урологу из столицы, ультра специалисту по деликатным делам. Люба скептически ответила, что не все у доктора получается, помнит, ее муж в бытность к нему ходил, а результаты не очень были, это уж точно. Ему же, Бендеру, доктор хорошо помог, надежно, но не надолго, прокомментировал контролер. Люба пообещала записать контролера к доктору, коль так просит. Бендер поблагодарил Любу, пообещав духи ей подарить, и уже на выходе громко выдал: — Товарищ Локтев, вам тоже не помешало бы обследоваться у этого доктора, без стеснения. Да нет, Люба, это не только моя выдумка, сотрудники давно шепчутся. Как что? Да наша Дарья уж все ему показала с лестницы и не раз, а он ноль внимания, а Полинка с коммутатора сама говорила, как соблазняла, а он утёк... Может, не так было, Тимофей Васильевич? Молчит, видишь. Так я пошел. Выздоравливайте, товарищ Локтев. После долгой, продолжительной паузы, Люба подошла ко мне и в лоб спросила про моё самочувствие, замявшись, добавила «мужское самочувствие». Я молчал, не зная, что сказать, но меня их обнаженные ноги выше колен действительно не привлекали, я об этом хозяйке сказал. Она покачала головой и выдала, что может и стоит доктору показаться. Конечно, Бендер нарушил наш с тетей Любой благостный тандем, сложившийся во время моего лечения. * Вскорости я выздоровел, на работу вышел, чтоб конфликты очередные создавать, уж такой характер. Так на первомайские праздники исполком с комсомолом навесили множество крашеных лампочек по всему центру города и в парке отдыха. Красиво очень и нарядно стало, но, когда пришли ко мне за подключением, я спросил на кого оформить, кто платить будет? Меня не поняли и в райком повели, воспитывали мучительно долго. Вечером оформил это все на себя и включил праздничные огни. Месячную зарплату ухлопал за два вечера на благо города. Копию платежки, что оплатил, в исполком письмом послал, и в районную газету. Нет, я не праведник, человеком быть тогда хотел. Потом желания те исчезли, электоратом послушным стал… В субботу, прямо с утра, портной Мирча мне брюки пошитые принес. Сели как влитые, денег не взял, да их и не было у меня. Тетя Люба тоже мне торжественно подарила серый свитер, который сама связала. Совпали как-то неожиданно подарки, которые меня преобразили в красавца, как толковали дарители, радостно меня оглядывая. В эту же субботу, после обеда парень повестку с военкомата принес с указанием в понедельник с вещами явиться. Тетя Люба только выдала: — Добили-таки мальчика, сволочи. Он и пожить-то не успел, а туда же… в солдаты. Да и ты хорош — против течения попер. И срочность какая, прямо с... Сволочи. То, что мамка замуж вышла, я поняла, но надо ей сообщить о повестке. Что? В ГДР живет? Далече говоришь, ни до тебя ей с детишками малыми… Иди, Тимоша, погуляй, с друзьями пообщайся, но в десять домой, понял? Иди уже, нет в новом пойдешь. Нагнись, лоб подставь... За что спасибо-то? Вот чудак, родненьким мне стал, уедешь, скучать буду... * Вернулся рано, настроение барахлило, что вот меня выжили, когда так сработался. А опасения, высказанные Бендером, меня тоже беспокоили — девушек избегал. Разделся, лег, но света не включал, читать не хотелось. — Тимофей, я завтра пирог испеку, мясного приготовлю, а ты друзей пригласи, проводы устроим. Тимоша, не переживай, все будет хорошо, увидишь. Нет, температуры нет, а чего скис? Ха, да я сама проверку сделаю тебе, тетя Люба все может! Глазки прикрой и молчи. Так, грудь погладили мальчику, еще, откинь одеяло, так… Туточки руки приложу, погладим... Тьфу, паскудник, а ты говоришь — доктор, доктор… Все в порядке, Тимоша, ты нормальный парень. Спокойной ночи... руку-то мою отпусти, ну. Грудь еще погладить могу. Бедный парень, тебе просто ласка женская понадобилась, знай... Я так рада за тебя... Нет, милый, нельзя... * Раннее утро, оконце небольшое луч солнца ко мне направило, прямо в постель, где я блаженствую, позабыв все на свете. — Тимоша, халатик мне подай, вставать пора, занятия, милый, закончены... Что, что? Дополнительного урока просишь? Вот бандит! Гореть мне в аду, это уж точно, знаю. * У военкомата собралось неожиданно много народу меня провожать, даже не ожидал такого, заволновался, горло перехватило. Мне руки жали, вернуться живым желали, какие-то пакеты совали, приехать еще в городок приглашали. Люба молча в сторонке стояла, глотая слезы. Подали военный автобус, объявили посадку на новый маршрут по жизни. Садясь в автобус, я еще раз оглянулся, прощаясь с городом, друзьями и своим восемнадцатилетием.

В мире магии крови и драгоценных камней работа ювелира всегда востребована — и всегда безнадежна, как всякая игра со смертью. Но разве заботят подобные мелочи, когда на другой чаше весов большие, заманчиво легкие деньги? Не раздумывая, прославленный ювелир берется за новое дело: всего-то разыскать похищенный черный турмалин, с помощью которого пытались убить правителя. Расследование неожиданно принимает крутой оборот и заводит слишком далеко. Нет, не умереть боится Серафим — гораздо страшнее потерять себя. Когда красота и опасность — синонимы, а добро и зло — лицемерные близнецы, остается только опустить руки... или стать легендой. Но помогут ли молитва и верная сталь, когда демоны вырастают из собственного сердца? *** Друзья, это аннотация к моему первому роману, сам текст размещен здесь: samlib.ru/... Роман писался давнооо, и не всё в нем сегодня меня устраивает, но, тем не менее, истории крови должны быть рассказаны... Для желающих имеется возможность выставлять оценки и писать комментарии, которые в принципе мне интересны Предупреждение: Тексты тяжеловесны и требуют вдумчивости. Персонажи имеют склонность жить собственной жизнью, желать странного и поступать, как им вздумается...

Когда ты хочешь начать новую жизнь, Не забывай о появлении новых проблем. Ты только подумай, только прикинь Чтобы что-то начать, нужно с чем-то закончить. Однажды и насовсем. от 22.05.12

Она жила в небольшом городке, скорее походившим на зажиточную деревню. Улицы были чистыми, люди приветливыми, а солнце светило как-то по особенному тепло, согревая не только тела, но и души горожан. Ее дом находился недалеко от большой реки, и она частенько ходила посидеть на берегу, и всматриваясь в стремительные потоки воды, думать о чем-то своем, девичьем. Какой она была? Нет, в ней не было той выдающейся красоты, что с первого взгляда сводит с ума мужчин. Обычная симпатичная девчушка, овальное лицо, чуть миндалевидные глаза цвета лесных орехов, пухлые губки. Длинные, чуть ниже талии, волосы она заплетала в две косы, и, берясь за какую-нибудь работу, нетерпеливо перебрасывала их с аккуратной среднего размера груди на спину, чтоб не мешали. Жизнь шла своим чередом, дни сменялись днями, на смену осени приходила зима, а затем ее сменяла весна. Теплело, и можно было вновь сидеть на удобных корнях склонившихся к самой воде ив и смотреть, как вода несется вдаль, за горизонт, увлекая за собой лепестки едва отцветших яблонь, которые принес к воде теплый весенний ветер. Закончив с делами, Она поспешила к своему укромному местечку у реки. Однако насладиться ярким весенним днем так, как она желала, не удалось. Не доходя до прибрежных ив, Она заприметила темный плащ, небрежно раскинутый на корнях, а чуть погодя до нее донесся плеск воды. Осторожно подобравшись ближе, она увидела хозяина плаща и прочих вещей, разбросанных на берегу. Это был светловолосый молодой мужчина с пронзительными серыми глазами, на первый взгляд не выражавшими никаких эмоций, когда глаза незнакомца столкнулись с внимательным взглядом девушки. Она поспешно отвернулась, когда незнакомец вышел из воды и неспеша начал одеваться, не глядя в ее сторону. Любопытство наконец взяло верх и она спросила, кто он и откуда.

В душе так больно, я сидела и ни кого не трогала. Окно было открыто и последнее что я помню это страх. В тот морозный вечер было тоскливо, мне не хотелось смотреть телевизор и читать никакую книгу. Я просто сидела и смотрела на вьюгу. Дома ни кого не было. Тишина! И лишь насвистывания ветра можно было услышать. Страх, он быстро одолел меня! По спине пробежали мурашки и сердце заколотилось очень быстро: Что это?— спросила я себя, а в ответ лишь услышала хриплый голос смерти. Он звал меня, говорил, что если я пойду с ней всё будет хорошо и мои мучения прекратятся. — Пойдём со мной. Там лучше! — говорил голос из-за спины. Мне никогда не было так страшно! И последние, что предстало перед моими глазами это— помутнённый образ смерти. Через некоторое время я проснулась от жуткого холода. Рядом со мной сидел кот Васька, окно было открыто и было открыто всю ночь. Цветы на подоконнике были все в снегу. Встав я закрыла окно и просто забыла про этот ужасный сон. А может быть это был и не сон вовсе?

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста семьдесят третий опус Грасс не вспомнит, Версаль не почтит, Хрисеида в алмазах нелепа, Эльф ли темный за нами летит, Ангел бездны со адского склепа. Но легки огневые шелка, Всё лиются бордосские вина, И валькирий юдоль высока, Станет дщерям хмельным кринолина. Лишь картонные эти пиры Фьезоланские нимфы оставят, Лак стечет с золотой мишуры, Аще Иды во хвое лукавят. Четыреста семьдесят четвертый опус Всех и выбили нощных певцов, Сумасшедшие Музы рыдают, Ангелочки без тонких венцов Царств Парфянских шелка соглядают. Хорошо днесь каменам пустым Бранденбургской ореховой рощи Бить червницы и теням витым Слать атрамент во сень Людогощи. Веселитесь, Цилии, одно, Те демоны влеклись не за вами, Серебристое пейте ж вино, Украшенное мертвыми львами. Четыреста семьдесят пятый опус Подвенечные платья кроты Сотаили для моли в комодах, Цахес зол, а пурпурные рты Шелкопрядов толкуют о модах. Се камелии, нежат они Дам бальзаковских лет и служанок, Тайно Эстер манили огни К юной Кэри от вей парижанок. Источись, вековая тоска, Нас оплакали суе теноры, Падшей оперы столь высока И лиются под ней фа миноры. . Четыреста семьдесят шестой опус Тайной вечери бледных детей Берегут фарисеи теченье, Вьются локоны близу ногтей, Свечки смерти вершат обрученье. Орлеанскую деву любить Розокудрым вольготно амурам, Разве детки венечных убить И могли насмех угличским курам. Бьют начиние, трюфли едят, Пьют не чокаясь фата-морганы, И кровавые тени следят В царских операх Юзы и Ханы.

Не так давно мир смог лицезреть очередной успех американской космонавтики. Нам были представлены кадры с изображением марсианского ландшафта. Пустыня с черными небесами, практически ничем не отличимая от такой же космической пустыни на Луне. Лишь грунт — красного цвета. Был марсианский полет реальностью или инсценировкой — не имеет никакого смысла. Ибо его результат в обоих случаях одинаков. Показано непригодное для человеческого присутствия пространство, не имеющее ничего, что могло бы заинтересовать людей. Вывод от подобных полетов лишь один: движение в глубины космоса для человека — бессмысленно. Быть может, этот тезис будет еще раз подтвержден полетом на Юпитер или Сатурн, либо, что вероятнее, съемкой ледяной пустыни Гренландии и представление ее в качестве поверхности дальних планет Солнечной Системы. Таким образом, доказать тезис о том, что дальнейшее продвижение в космические глубины означает лишь созерцание новых и новых пустынь — весьма несложно. Если к этому добавить подсчет затрат на проекты «дальней» космонавтики, то выйдет, что астрономическая бессмысленность связана еще и с астрономическими же затратами на сами проекты. В итоге космонавтика попадает в замкнутый круг: полеты внутри Солнечной Системы — бессмысленны, а продвижение за ее пределы при нынешнем развитии как фундаментальной физической науки, так и техники — невозможны. Ведь если бы человек и научился перемещаться со скоростью света, то даже она была бы безнадежно мала по сравнению с размерами Вселенной. Потому нужны принципиально новые подходы и физические принципы. Но их развитие опять же невозможно без космических полетов, которые, как я уже писал, в пределах Солнечной Системы видятся лишенными всякого смысла. Про большие капиталовложения, связанные с космонавтикой, много профессиональных гуманистов скажут, что эти деньги разумнее потратить на кормление голодающих Африки. Хотя очевидно, что голодающие Африки все одно никакого кормления не получат, а высвободившиеся средства пойдут на дальнейший рост потребления тех народов, которые и так лидируют по нему во всем мире. Прекращение исследование Солнечной Системы неизбежно приведет космонавтику к такому состоянию, что она уже никогда более не преодолеет пределов Солнечной Системы. Потому фотография безжизненной марсианской пустыни как нельзя кстати подходит для надгробия на могиле космизма… Разумеется, наши противники, заинтересованные в сохранении существующего status quo остаются очень довольны от подобного положения дел с космонавтикой. Отсутствие развития космонавтики на Земле приводит к технологическому застою практически во всех отраслях хозяйства и консервации существующих способов производства. А существующие способы производства, как мы знаем, весьма ресурсоемки и опасны для природы, из-за чего их сохранение на неопределенно долгий срок приведет к неизбежной экологической катастрофе. Нет сомнений, что единственным глобальным выходом может быть лишь выведение космонавтики за пределы Солнечной Системы. Но для его реализации, увы, необходимо совершение многих фундаментальных физических открытий внутри Солнечной Системы. Например — открытие так называемых «кротовых нор» или «червоточин» пространства, теоретически предсказанных современной физикой и изучение их свойств. Находятся такие объекты вблизи массивных космических тел, а наиболее массивное тело Солнечной Системы, безусловно — само Солнце. Русский астроном Игорь Новиков доказал присутствие «кротовой норы» внутри самого Солнца… На пике освоения космоса в 1970-е годы по негласной договоренности между двумя центрами тогдашнего двуполярного мира, СССР вел исследования преимущественно в сторону Солнца, тогда как США — наоборот, от Солнца. Рациональных объяснений такому политическому решению я нигде не встречал, возможно что их и не было. США, разумеется, могли какое-то время думать о возможности использования каких-либо ресурсов Марса или пояса пояса астероидов (что в конечном счете все равно не оправдалось). Чего не скажешь об СССР. Первым шагом в сторону Солнца сделалась Венера, поверхность которой непригодна не только для пребывания на ней человека, но даже и земной техники. Очевидно, что добыча каких-либо ресурсов на Венере в ближайшем будущем — практически невозможна. Когда чему-то нельзя дать рационального объяснения — остается давать объяснение иррациональное. Солнце, как мы знаем, всегда было символом русской цивилизации. Оно красовалось на храмовых фресках и в традиционных русских орнаментах — под крышами избушек, на наличниках, на ложках и рушниках, на рубахах и сарафанах. Солнце сияло и на знаменах князей-Рюриковичей. Оно могло быть золотым, а могло быть и черным, всегда — на красном фоне. Черное солнце глядело со знамени Дмитрия Донского. Этот символ — древний, имеющий множество толкований. По одному из них он означает тайную, невидимую для людей сторону Светила, связанную непосредственно с центром Бытия. Это вполне согласуется с открытием Игоря Новикова, дающим метафизической черносолнечной сущности вполне физическое определение. Тоже — весьма таинственное. Как бы то ни было, Солнце всегда оставалось именно тем символом, который вел русский народ за собой. Навстречу ему мы дошли до Урала, прошли через Сибирь и вышли на Дальний Восток, к Тихому Океану. Навстречу Солнцу было русское стремление в небо, начавшееся с авиации, а продолженное космическими полетами. Само собой разумеется, что продолжение этого пути и в космосе должно было происходить в том же направлении, то есть — к Солнцу. Пусть даже с позиций земной, некосмической логики, путь к далеким звездам идет как раз в сторону, противоположную от центра Солнечной Системы. Логика эта в космосе лишена смысла по той причине, что при обычном движении в 3-мерном пространстве далекие звезды останутся для человека недоступными, даже если удастся создать космический корабль, передвигающийся со скоростью света. Движение наружу Солнечной Системы — практически лишено окончательной цели, которой не могут быть ни внешние планеты, по сути — глыбы льда, ни далекие, недоступные при существующих технологиях звезды. При движении к центру цель очевидна — само Солнце. Первой планетой Солнечной Системы, с которой встретились русские исследователи, стала Венера. В астрологии Венера — символ любви, и для изучения этой планеты к ней действительно надо испытывать любовь. Она не похожа на скучную каменистую пустыню, подобную той, какую явили Луна или Марс. Нет, Венерианское пространство бурлит разогретой до гигантской температуры ядовитой кислотной атмосферой, пышет жаром, являет агрессию не только к человеку (его присутствие на поверхности планеты невозможно даже в современных скафандрах), но и ко всей созданной человеком технике. Венероход, как известно, прекратил свое существование при соприкосновении с поверхностью Планеты Любви… Исследование Венеры началось сразу же после рождения самой практической космонавтики — с 1961 года, и продолжалось до 1985 года. Всего было запущено 18 автоматических межпланетных станций. Таким образом, это была обширная и весьма разносторонняя программа, техническая фантазия конструкторов уже рисовала ее дальнейшие шаги. Например, проекты плавучих островов-дирижаблей в плотной венерианской атмосфере, наполненных кислородно-гелиевой смесью с жилыми и лабораторными помещениями, размещенными внутри их оболочек. Несомненно, такое неожиданное техническое решение могло бы породить множество новых технологий, применимых не только для дальнейшего развития космонавтики, но и для земного хозяйства. Уже существовали проекты автоматической исследовательской лаборатории, предназначенной для установки на Меркурии и исследования самого Солнца и околосолнечного орбитального пространства. Быть может, эта лаборатория дала бы ответ на вопрос о присутствии таких объектов, как «кротовые норы» внутри Солнца или вблизи него. Возрождение русской космонавтики невозможно без создания для нее собственной идеологии, продолжающей общую идеологию русского народа. Ибо в противном случае ей предназначено всегда плестись в хвосте космических программ других народов, прежде всего — наших цивилизационных противников, во всем подчиняясь их цивилизационным стремлениям. То есть фактически ей придется работать против самой себя, обращая все вложения сил и средств в их фактическое распыление. С этим мы уже столкнулись, когда в результате краха американской программы «Шаттл» единственными космическими кораблями в мире, пригодными для работы с МКС оказались отечественные «Союзы». Теоретически, это был момент, благоприятный для нового обретения космического господства, хотя бы — в пределах околоземных орбит. По крайней мере, позиции в космосе можно было бы сильно поправить. Но в реальности этого не произошло, и хозяевами МКС, а де-факто и всего околоземного космического пространства остались — американцы. Пусть этот исторический пример послужит нам уроком. Думаю, его достаточно для убеждения в том, что в освоении космоса значение идеологии ничуть не меньше, чем — техники, а, в конечном счете, они — взаимосвязаны. По сути техника — это та же идеология, только заключенная в металл. Потому разработка собственной русской космической идеологии является задачей, важность которой невозможно переоценить. Для ее решения я и предлагаю создание особой науки — астрополитики, соединяющей в себе традиционные знания цивилизации с последними достижениями рациональных наук. За основу ее методологического аппарата можно взять методологию геополитики. Ведь по своей сути астрополитика — это та же геополитика, только вышедшая за пределы Земли. Да, на сегодняшний день ее область ограничена земной орбитой, в наибольшем развитии — несколькими планетами Солнечной Системы. Но полученного опыта космонавтики уже достаточно для выведения некоторых закономерностей о движении разных земных цивилизаций за земными пределами. Уже можно различить их цели и задачи, вынесенные с земной поверхности в космические просторы. Андрей Емельянов-Хальген 2014 год

Я плохо сплю…никогда такого не было. 3 часа ночи, а я все думаю. Ох эти глупые мысли…о чем они?? Зачем они?? Когда наступает ночь-самое страшное чувство настигает меня…Вообще ночь плохая пора. Тогда вся душа наизнанку…тогда все тело ломает на мелкие кусочки от негодования. Мне снятся сны…они прекрасны, как белые лилии ,что только проснулись от вечного сна. Ночь может рассказать обо всем, тогда случается либо что-то волшебное, либо нельзя оставить рассудок от гнусных воспоминаний…И невольно думаешь: — Запомнился ли ему мой звонкий смех, тогда вечерним четвергом ? -Нет! Он забыл о тебе давно…и уже в сотый раз целует другую!!Сотни других...-отвечал здравый рассудок… Как же трудно убеждать себя в этом, когда сердце все еще верит в чудеса!! Какие глупые иллюзии строит ночь...но в них до боли хочется верить. Хочется их исполнять, превращать в явь! По настоящему жить, любить и верить! -Глупая ты, зачем тебе он?! В этом мире не бывает так, как в фильмах!-тихо шепчет коварная ночь… Но мне не верится в её слова! Каждая звезда на небе сводит с ума…когда доносится нежный запах зимы-бессонница торжествует! Я только об одном его благодарю: спасибо, что прогнал от меня призрак прошлого, такого далекого ,жестокого и казалось бы незабываемого! Сколько будет еще таких ночей?? Не знаю…Бессонница странная госпожа, она приходит в самый неподходящий момент! Может быть именно поэтому судьбы стольких людей переплетаются именно поздней ночью, под стук пылающего сердца. Но у меня, к сожалению, такого еще не было…Моя госпожа увлекается воспоминаньями…. -Странно-думаю я-ведь, я не верила ни единому слову, и руки мои вовсе не горели при прикосновении к нему…почему же теперь жалею о содеянном?? Да, понимаю, мама все таки права-не пара он мне, и бабник он, и ничего у нас с ним не получится…Просто никогда не было того, кому действительно была дорога моя улыбка. Хоть на один вечер, но, я уверенна, он восхищался ею! Знаю, я потеряла его уже навсегда и ночь-подруга мне в этом помогла…. Каким сладким может быть сон после терзаний бессонницы. Он кажется наилучшим успокоительным в этом мире….Вот и окончен очередной день, я уснула…завтра будет новая ночь. Несмотря на всю её коварность, только она полностью поддерживает меня, только она понимает и посылает в ответ маленькие звезды, с которых слаживается мой маленький мир. А сон, мой верный друг, который когда-то поведет меня в вечность. Но пока я сплю, и никто не помешает мне наслаждаться безмерной красотой моих внутренних желаний!

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста шестьдесят девятый опус Где путрамент златой, Аполлон, Мы ль не вспели чертоги Эдема, Время тлесть, аще точат салон Фреи твой и венок — диодема. Шлейфы Цин в сукровице рябой, Всё икают оне и постятся, Се вино или кровь, голубой Цвет пиют и, зевая, вертятся. Кто юродив, еще именит, Мглу незвездных ли вынесет камор, Виждь хотя, как с бескровных ланит Наших глина крошится и мрамор. Четыреста семидесятый опус Полон стол или пуст, веселей Нет пиров антикварных, Вергилий, Ад есть мгла, освещайся, келей, Несть и Адам протравленных лилий. Разве ядом еще удивить Фей некудрых, елико очнутся, Будут золото червное вить По венцам, кисеей обернутся. Наши вишни склевали давно, Гипс вишневый чела сокрывает, Хоть лиется златое вино Пусть во мглу, яко вечность бывает. Четыреста семьдесят первый опус Капителей ночной алавастр Шелки ветхие нимф упьяняют, Анфиладами вспоенных астр Тени девичьи ль сны осеняют. Над Петрополем ростры темны И тисненья созвездные тлятся, Виноградов каких взнесены Грозди к сводам, чьи арки белятся. Померанцы, Овидий, следи, Их небесные выжгут кармины, И прельются из палой тверди На чела танцовщиц бальзамины. Четыреста семьдесят второй опус Изольется бескровный псалом, Возрыдают о мертвых эльфиры, И тогда над вечерним столом Тускло вспыхнут свечные гравиры. Ах, притроновый славен удел, Только славы, Господь, мы не ждали, Раев цитрии кто соглядел, Свеч не имет, где с кровью рыдали. Убран, Господе, стол и всепуст, Ищут дочери нас юродные, И серебро точится из уст На свечельницы те ледяные.

Нам любить друг друга нет смысла Пойми, нет больше чувств, нет о тебе мыслей Любовь испарилась, не оставив даже прошлого Если мы будем вместе, эти чувства будут ложными Мы отношения съели до дна большими ложками и не будет следующей пачки мы быстро съели это мороженное теперь наши чувства заморожены А любовь смотрит со стороны на нас и приходит в ужас Как мы пытаемся разжечь искру в наших глазах, зная, что это никому нужно Это уже идет не от сердца, а машинально И это не секрет, и эта уже не тайна Припев А мы пытаемся построить любовь из пустого места Наивно веря в будущее наших отношений То, что было между нами, это уже исчезло А мы всё хотим каких-то продолжений 2 Куплет Любовь ставит запрет на наши отношения Ставит эмбарго Мы в безвыходном положении И уже нет интриги Она разделила нам дороги Ты идешь по своей, я по своей Вот уже перед порогом Открывает дверь Оставляя записку « не знаю, увидимся ли мы вновь Пока, с любовью, P.S ваша бывшая любовь »

Нам любить друг друга нет смысла Пойми, нет больше чувств, нет о тебе мыслей Любовь испарилась, не оставив даже прошлого Если мы будем вместе, эти чувства будут ложными Мы отношения съели до дна большими ложками и не будет следующей пачки мы быстро съели это мороженное теперь наши чувства заморожены А любовь смотрит со стороны на нас и приходит в ужас Как мы пытаемся разжечь искру в наших глазах, зная, что это никому нужно Это уже идет не от сердца, а машинально И это не секрет, и эта уже не тайна Припев А мы пытаемся построить любовь из пустого места Наивно веря в будущее наших отношений То, что было между нами, это уже исчезло А мы всё хотим каких-то продолжений 2 Куплет Любовь ставит запрет на наши отношения Ставит индиго Мы в безвыходном положении И уже нет интриги Она разделила нам дороги Ты идешь по своей, я по своей Вот уже перед порогом Открывает дверь Оставляя записку « не знаю, увидимся ли мы вновь Пока, с любовью, P.S ваша бывшая любовь »

Так жаль что нету боле белых дней, Со снегом радостью и счастьем. Как жаль что нету 100 друзей, Что нам помогут в час несчастья. Как жаль что нету милых дам, Что сердца греют леча душу. Как жаль что в жизни много ран, Которые терзают мужа. Как жаль что сказки это миф и мне не победить дракона, но мне не жаль то что я жив ,на свете этом ,чист и молод!!!

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста тридцать первый опус Фавны оперы нас охранят, Веселяся, витийствуйте, хоры, Сводность ангели тусклые мнят, Режут цоколь мелки Терпсихоры. Белый царь ли, мышиный король, Всё б тиранить сиим винограды, Темных свечек заждался Тироль, Негой полны Моравии сады. И куда ж вы несетесь, куда, Италийские ангели требы, Нас одела иная Звезда Во гниющие мраморы Гебы. Четыреста тридцать второй опус Раскрошили юродские тьмы Гребни желтые наших полотен, А и золото сим для Чумы, С кистью Брейгель,Ероним бесплотен. Кто успенный еще, алавастр Виждь и в нем отражайся, каддиши Нам ли чаять во цветнике астр, Львы умерли и здравствуют мыши. Сколь начнут адострастно гореть За Эдемом белые цесарки, Мы явимся — камен отереть И сотлить перстной желтию арки. Четыреста сорок четвертый опус Тисов твердые хлебы черствей, Мак осыпем на мрамор сугатный, Где и тлеет безсмертие, вей Наших сводность жжет сумрак палатный. Шелк се, Флория, что ж тосковать, Лишь по смерти дарят агоние Из партера бутоны, взрывать Сех ли негу шелковой Рание. В Александровском саде чрез тьмы, Всекадящие сводные тени К вялым розам тянулися мы —- Днесь горят их путраментом сени. Четыреста сорок пятый опус С Ментой в мгле золотой предстоим, Лишь для цвета она и годится, Алым саваном Плутос таим, Гея тленною мятой гордится. Крысы выбегут хлебы терзать, Маки фивские чернию веять, Во столовых ли нощь осязать, Ханаан ли хлебами воссеять. Сем путраментом свечки тиснят В изголовьях царевен синильных, Яко гипсы кровавые мнят Всешелковость их лон ювенильных.

Яков Есепкин Элегия Зной, терпкий августа воздух заверчен пока что Ветра фигурами, отблесками золотыми Фей фьезоланских, впорхнувших в октавы Боккаччо, Всех перед ними бредущих иль следом за ними. И не успели еще нас предать полукровки, Смерть далека и не тщится одесно рыбачить, Что ж, возгорайтесь ромашек лихие головки, Белым огнем ныне время архангелов значить. Свой аромат нам отдарят цветки полевые, С ядных столов занесутся и вина, и хлебы, Темные эльфы вспоют: «Се елико живые, Им уготовайте пурпуром витые небы». Тягостных снов боле мы не увиждим вотуне, Серебро в кровь и ковры со перстов изольется, Щедрые дарницы плачут о красном июне, Скаредных нив не исжать, а вьюнок ли упьется. Даже в объеме, астрийским днесь залитом светом, Пристальный взгляд так и не различает пробелы, Краски горят, осязаема даль и предметы, Рябь по воде убегает все в те же пределы. Нети цезийские ждут нас еще и Вальхаллы, Грешницы рая, иных областей одалиски, Буде забудут кримозные сны и хоралы Ангелы смерти, дадутся им красные списки. Где ты, Рудольфи, мы с Дантом бредем не луговьем, Третиим Фауст взялся бередить эти струны Всемировые, а плакать над жалким сословьем Наших временников станут пустые матруны. Что Эривань виноградная, что лигурийской Щедрой земли холодок на вечерней прогулке, Нимфы пьянеют сегодня от крови арийской, Завтра им южной Зефиры дадут в переулке. Нимфы пускай нежат винами-кровью гортани, Дуют в окарины, пьют молодые нектары, Видишь, Летиция, встретились мы, Эривани Града надежнее нет для брачующей пары. Узких следов милых грешниц во бродниках райских Туне искать, все хмельные сейчас, данаиды К нам по цитрариям быстро влекутся, данайских Сим угощений хватило в шатрах Артемиды. Нам совенчать божедревок и цинний зеленых, Темных эльфиров и трепетных милых нимфеток, Кармного мрамора мало у вечности, оных Только успенные могут найти меж виньеток. Черных виньет, возгорящихся мелом траурным, Кои таят в гефсиманских сандалах гиады С грифами вечности, мы ж побережьем лазурным Вечно и будем свои совершать променады.

Мертвому смерть не страшна И проклятьем падет на склоненную голову Меч! Жизнь мимо окон пустых Еле-еле ползет; тени призраков вслед за тобой, Что не смог уберечь! Бьется, рвется душа В теле клетке пустой. Тщетно вырваться силится Прочь! Нет. Ей, бедняге, теперь навсегда Быть с тобой… И молитву дрожащую слушать тебе Вот и ночь! Снова плачет душа, укоряя За глупость и гордость. За то, не сказал что; Глупец! Жизнь вяло тянется, корни пуская Все ближе и ближе к земле. Не конец! Проклят! Забыт! Даже смертью самой. Все же женщина… Жаждет безумства и буйства Она! Бессловесная тень. Что забита с рождения НА ХРЕН КОМУ ТЫ НУЖНА?!! Каждый день Ты с кровати сползаешь с молитвой одной… Мертвому смерть не страшна И проклятьем падет на склоненную голову Меч!