Блоги

Восемнадцатилетие. Памяти друга. Обычно записи в дневниках ведут online, по итогам прожитого дня, фиксируя события, тебя коснувшиеся, правильно? И кто ведет такой дневник в наше сумасшедшее время, может, подскажете? Да почти никто, единицы. Вот и я, Тимофей Локтев, лишь ближе к пенсии перелистывать стал прожитую жизнь. Не все мне в ней нравится, стыд иногда прошибает, но поправить что-либо уже невозможно, телега жизни уходит безвозвратно. Вспоминая прошедшее, молодею душой и заново с волнением прикасаюсь к прожитому, поэтому и назвал свои записи «Дневник прошедших событий». Вот так-то, приятные события того далекого меня радуют, плохие пропускаю часто, как будто их и не было. Был 1951 год от Рождества Христова. Мне в том году, весной, восемнадцать исполнилось, получил диплом техника по электроснабжению в июле месяце и сижу в приемной в ожидании распределения на работу (такой порядок был тогда). Заместитель министра коммунального хозяйства, а это он меня пригласил, внимательно мои документы посмотрел, на меня в упор глядя, промолвил: — Тимофей Васильевич, я остановил свой выбор на вас, потому что на дизельной станции города уже два года работаете, отзывы директора техникума Шнырева о вас положительные, и, вообще, мне и выбрать более некого было, по правде говоря. Дело в том, что в городке на севере Молдавии, в Меленештах, электростанция принадлежит до сих пор ее хозяину, ибо принять ее некому, чтобы она работала, как сейчас, ежедневно по вечерам. Как ты понял, Тимофей, специалист туда нужен с чувством ответственности, достойный. Тебя, значит, туда заведующим электростанцией посылаем, доверие оказываем. Как, к дизелям не подходил? А работаешь кем? Дежурным электриком. Да, ситуация, но отменить приказ уже не могу, в партийные органы отчет уже направлен, что станция конфискована. Держи прямой мой телефон, звони, приходи, но ехать надо, сынок. Не подведи старика, Локтев, в долгу не останусь. * За какие-то четыре часа старенький автобус привез меня в Меленешты, в городок захолустный, тупикового расположения, живущий своей тихой провинциальной жизнью. Шел проливной дождь, поэтому рысцой до гостиницы добрался, которая рядом располагалась. После тщательного изучения документов меня поселили в шестиместный номер, где пьянка вовсю проходила за круглым столом. Преподнесенная рюмка водки немного согрела меня, а закуска была в самый раз. Это лучшие механизаторы района обмывали награды прошедшего года на свои гроши. Напевшись, напившись изрядно, механизаторы отвалились, и я с ними конечно, но спать из-за холода не смогли. Пожилой механизатор веток и палок натащил и растопил печку, долго дуя на сырое. Лишь под утро потеплело, и мы уснули. Туманным утром мои соседи попрощались, поблагодарили администрацию гостиницы за предоставленный ночлег, а я в райкомхоз отправился без зонтика, они тогда мало у кого были. Дыхание прошедшей войны ощущалось еще на управленческом персонале, которые все тогда военную форму носили, заведующий комхозом не был исключением. Это был человек лет под пятьдесят, с животиком, в серой фетровой шляпе и со звонкой фамилией — Шумов. Конечно, он меня скептически оглядел, я имею ввиду — возраст и одежду, состоящую из спортивных ситцевых шароваров и трофейной вельветовой курточки на два размера меньше нужного. Зато рост какой, аж 194 см, голова вся кучерявая, белесая, глаза голубые, вот и все мои достопримечательности. Электростанция работала только по вечерам до 22-00, поэтому Шумов велел секретарше пригласить Мораря, хозяина станции, на утро к нему для составления акта передачи. Еще Шумов распорядился меня в гостиницу поселить без оплаты, как молодого специалиста, и мотоцикл закрепить для служебных поездок. Я все порываюсь сообщить, что внешний вид молодых людей военного поколения не соответствовал паспортным данным, мы выглядели намного старше, да и мыслили не по годам, так как, миновав детство, повзрослели. Не стал я ждать завтрашнего дня официального представления, а потихоньку сам решил электростанцию найти. Здание станции было выложено из кирпича, с большими окнами, разделенными перегородками на малые стекла, кровля железная, вокруг чистота и порядок. Да, еще цистерна топливная отгороженная стояла рядом с подъездной дорогой. При входе был коридорчик с несколькими комнатушками, с табличками на дверях. Бухгалтерская приоткрытой оказалась, где молодая особа что-то писала тщательно. На мой вопрос о хозяине, девушка уточнила, по какому вопросу и, узнав цель, сама повела меня вглубь машинного зала, где у дизеля возился смуглый мужчина с сухощавым лицом работяги (пухлолицые в конторах застревают). Александр Георгиевич повел меня в конторку и сразу сообщил, что давно готов к передаче станции, кладовой запчастей, оставшегося топлива с баком, ибо его предупредили о моем приезде. Сказал еще, что работу уже нашел в колхозе близкого селения, где механиком по тракторам работать будет. Принесла обед его жена, познакомились, накормили и меня вкусными котлетами с кашей, вина налили домашнего. Мария Федоровна, жена, с обидой поведала, что никакие они не буржуи, а трудяги. А станцию купил отец Санду (Александру), когда примечать стал, что сын лишь техникой увлекается. Вот Георгий продал свое поместье и приобрел станцию для сына в 1938 году. Стали электричество вырабатывать и продавать его тому, кто у власти когда стоял. Не шибко и разбогатели на станции за все годы, но неприятности постоянно возникали. Советы посадить хотели за сотрудничество с румынами, румыны — за работу на коммунистов. Не уничтожили Санду по простой причине: допотопный дизель не крутился без него. Конечно, Морарь согласен был бы механиком работать и далее на станции с нормальной зарплатой, передав станцию власти, но Шумов сказал, что не положено бывших хозяев на работу принимать в советское учреждение, органы не позволят. Ведь станция для Санду, что сын родной, поэтому и переживает расставание. Мне очень понравились эти люди, и я так же понял, что станции каюк без Александра Григорьевича, поэтому спросил о возможности связаться со столицей на станционном телефоне. Морарь уточнил, с кем говорить хочу, и связался с коммутатором. — Здравствуйте, Борис Борисович, это беспокоит вас Тимофей. Локтев я из Меленешт, — орал я в трубку Игнатову, замминистра. Изложив вкратце обстановку, добавил, что Морарь сам станцию сдает, без принуждения, поэтому попросил разрешения на работу принять его, механиком. Меня облаяли, несмышленышем назвали и велели забыть это. Я в ответ огрызнулся, что оформляться не буду, домой завтра поеду, как специалист другого профиля, начальству это известно. Матюгнули опять, и велено было подождать немного, затем после паузы данные хозяина запросили, пообещав в течение двух дней ответ дать, может и хороший. Конечно, от такого ультимативного разговора с Игнатовым я весь вспотел, мне попить подали и просили не очень переживать за это. Еще мне посоветовали съехать с гостиницы, квартирку найти пообещали. Сам же я решил не спешить пока в отдел кадров комхоза до получения ответа. Ответ на второй день пришел, разрешающий, к великому удивлению Шумова. Был еще звонок от Игнатова, который только одно спросил: «Как дела, Тимофей? Нормально? Будь». На следующий день Шумов представил меня коллективу электростанции. Помимо уже упомянутого механика Санду (красиво звучит), под мое начало стали бухгалтерша Даша Кузнецова, два монтера — Миша Сапожников и Мирон Сыргий, и контролер Бендер Аркадий Ильич. Последнего так уважительно назвал из-за возраста сорокалетнего и необычных хлопот, которыми меня доставал. Дело в том, что счетчиков в ту пору не было, и жители платили, исходя из мощности лампочки и их количества в доме. Стоимость же одной сороковаттной лампочки была внушительной по тем временам. Так вот, выяснилось, что у всего управленческого персонала города, а их перевалило за сто, товарищ Бендер не контролировал никогда их потребление электричества, в то время как вечерами окна этих небожителей ярко высвечивались на фоне тусклых домиков вокруг. При первой же проверке, которую я с ним начал, были выявлены большие нарушения, которые в актах указывались с принудительной доплатой, конечно. Зампредседателя исполкома, возмущенный нашей проверкой, акт нарушения подписать отказался (при восьмикратном потреблении энергии относительно заявленной). Ну, и я по молодости прыть проявил, отключив его хату со столба. Конечно, он доплатил потом, но врагов я нажил много среди чиновников районного масштаба, которые куснуть пытались постоянно. Меня штрафанули за просрочку прописки, мотоцикл арестовали за отсутствие прав, акт составили за копку ям под столбы без разрешения исполкома, и т.д. Зато бухгалтерша Даша радостно сообщила, что деньги, поступившие за энергию, резко вверх подскочили. Вчера же капитан милиции на моем мотоцикле подъехал и попросил его прокатить до автобусной станции и к милиции. При прощании велел карточку принести для получения прав. Главное же было то, что жители, живущие не на центральных улицах, а в переулках, где электросетей не было, должны были сами столбы приобрести и провода для их подключения. А в переулках тех, на отшибе, догадайтесь, кто проживал? Правильно, вдовы да старики. Игнатов вот мужиком оказался, помог. Правда и монтеры впервые так добросовестно трудились по подключению хибарок тех без дополнительной оплаты. Даже жлобина Сапожников свою лампочку ввернул в комнатушке бабы Веры хромоногой, и включил. Он свое не упустил на замене столба во дворе райкомовского сотрудника, содрав с него двойной тариф. На прошлой же неделе при возвращении с работы в районе одиннадцати ночи мне морду набили два охломона, сказав, что знать должен, за что. Догадывался. * Из холодной, неуютной гостиницы я съехал и снял угол у регистраторши поликлиники Любови Федоровны, младшей сестры Морарихи. Тетя Люба, как она попросила себя величать, была женщиной невысокого роста, всегда опрятно одетой в вязанные облегающие вещи, которые сама вязала. Муж лежал дома парализованный, поэтому хозяйка и регистраторшей стала, будучи хирургической сестрой. Хозяйка же мне и предложила столоваться у нее, постольку готовит для мужа три раза в день, запросив скромную оплату. Так что помимо теплого, тихого жилья и кормежки до отвала мне и желать нечего было, морду отъел, во! Квартира состояла из трех комнатушек — спальни хозяев с выходом во двор, кухни приличной, проходной и моего салончика с парадным входом с центральной улицы города. Хозяев своих почти не видел, постольку на работе был с утра до ночи, до отключения дизеля, который я научился обслуживать под началом Санду. Виделся я с тетей Любой лишь за обедом в два часа дня, ненадолго. В ее поведении и разговорах не было и тени подавленности от постигшей ее трагедии, она всегда бодро, с улыбкой, подавала вкусные блюда мне, а мужу лежачему, напевая, поднос относила. Я с уважением относился к ее подвижнической жизни, к ее жизнелюбию. Поэтому когда я как-то ночью услышал ее всхлипывания на кухне, где она была, и узнал причину ее состояния, то сразу сам предложил отвезти на мотоцикле к матери в соседнее село. К счастью, у матери все благополучно оказалось, и самая маленькая сестричка, проживающая с ней, Лена, успокоила Любу, велев домой ехать. А всхлипы были у Любы из-за страшного сна, который увидела, где мать в конвульсиях смерти с жизнью расставалась. Вот и решилась проверить страшный сон, от которого чуть с ума не сошла. Благодарила меня затем искренне за поездку, извинялась, а на обратном пути весело со мной болтала в шуме мотоцикла, чокнутой себя обзывала, которая сама не спит и другим не дает, имея в виду меня. Поездка как-то сблизила меня с хозяйкой, которая дистанцию со мной держала. Когда же я приболел в июле... * Начну по порядку. На наш городок обрушился сильный ветер с ливнем, который ломал, не глядя, все на пути. Столбов электрических много повалил, деревья, крыши легкие срывал. Вот вечерком тогда в центре опору магистральной сети повалило, провода порвало. А они, провода, под напряжением плясали по земле, искрясь во всю в лужах дождя. Я с Мироном Сыргий это обнаружили, объезжая на мотоцикле улицы. С подъезда поликлиники нас позвали на помощь. А там под навесом толпилось несколько человек около женщины бездыханной, которая, предположительно, поражена была шаговым напряжением. Мирона провода обесточить срочно послал, сам расставил пару человек для охраны аварийного участка. У тела женщины мужчина в белом халате топтался и неуверенно советовал заземлить ее, в яму влажную положить. Оттолкнув халат, нагнулся над женщиной и по всем правилам искусственное дыхание стал делать. Долго это делал, аж руки заныли, и она ожила, выплевывая дождливую воду со рта и моргая непонимающими глазами. Дальше ее в клинику отнесли, а подъехавший Мирон домой меня отвез продрогшего. Простыл на славу, температурил, чихал. Но и лечили меня вовсю уколами, банками, порошками и горячим молоком. Вставать не позволяли, блаженствовал в постели от чтения, вкусных пирожков и теплого внимания сослуживцев. Пришел и супер портной городка цыган Мирча с женой, той самой, что я откачивал от удара током. Принесли целую кучу конфет и вина канистру. Еще Мирча сантиметром меня обмерил, сделав записи на бумажке. Местная же газета поместила карикатуру на меня, изобразив пиратом, вырубающим топором провода у советских граждан. Не забывали, как видите, напоминали, запугивали. Во время моей болезни и Бендер в гости пожаловал как-то после работы, с вопросами ко мне якобы. На самом деле, как я понял, он к тете Любе пришел с просьбой записать его на прием к приезжему врачу урологу из столицы, ультра специалисту по деликатным делам. Люба скептически ответила, что не все у доктора получается, помнит, ее муж в бытность к нему ходил, а результаты не очень были, это уж точно. Ему же, Бендеру, доктор хорошо помог, надежно, но не надолго, прокомментировал контролер. Люба пообещала записать контролера к доктору, коль так просит. Бендер поблагодарил Любу, пообещав духи ей подарить, и уже на выходе громко выдал: — Товарищ Локтев, вам тоже не помешало бы обследоваться у этого доктора, без стеснения. Да нет, Люба, это не только моя выдумка, сотрудники давно шепчутся. Как что? Да наша Дарья уж все ему показала с лестницы и не раз, а он ноль внимания, а Полинка с коммутатора сама говорила, как соблазняла, а он утёк... Может, не так было, Тимофей Васильевич? Молчит, видишь. Так я пошел. Выздоравливайте, товарищ Локтев. После долгой, продолжительной паузы, Люба подошла ко мне и в лоб спросила про моё самочувствие, замявшись, добавила «мужское самочувствие». Я молчал, не зная, что сказать, но меня их обнаженные ноги выше колен действительно не привлекали, я об этом хозяйке сказал. Она покачала головой и выдала, что может и стоит доктору показаться. Конечно, Бендер нарушил наш с тетей Любой благостный тандем, сложившийся во время моего лечения. * Вскорости я выздоровел, на работу вышел, чтоб конфликты очередные создавать, уж такой характер. Так на первомайские праздники исполком с комсомолом навесили множество крашеных лампочек по всему центру города и в парке отдыха. Красиво очень и нарядно стало, но, когда пришли ко мне за подключением, я спросил на кого оформить, кто платить будет? Меня не поняли и в райком повели, воспитывали мучительно долго. Вечером оформил это все на себя и включил праздничные огни. Месячную зарплату ухлопал за два вечера на благо города. Копию платежки, что оплатил, в исполком письмом послал, и в районную газету. Нет, я не праведник, человеком быть тогда хотел. Потом желания те исчезли, электоратом послушным стал… В субботу, прямо с утра, портной Мирча мне брюки пошитые принес. Сели как влитые, денег не взял, да их и не было у меня. Тетя Люба тоже мне торжественно подарила серый свитер, который сама связала. Совпали как-то неожиданно подарки, которые меня преобразили в красавца, как толковали дарители, радостно меня оглядывая. В эту же субботу, после обеда парень повестку с военкомата принес с указанием в понедельник с вещами явиться. Тетя Люба только выдала: — Добили-таки мальчика, сволочи. Он и пожить-то не успел, а туда же… в солдаты. Да и ты хорош — против течения попер. И срочность какая, прямо с... Сволочи. То, что мамка замуж вышла, я поняла, но надо ей сообщить о повестке. Что? В ГДР живет? Далече говоришь, ни до тебя ей с детишками малыми… Иди, Тимоша, погуляй, с друзьями пообщайся, но в десять домой, понял? Иди уже, нет в новом пойдешь. Нагнись, лоб подставь... За что спасибо-то? Вот чудак, родненьким мне стал, уедешь, скучать буду... * Вернулся рано, настроение барахлило, что вот меня выжили, когда так сработался. А опасения, высказанные Бендером, меня тоже беспокоили — девушек избегал. Разделся, лег, но света не включал, читать не хотелось. — Тимофей, я завтра пирог испеку, мясного приготовлю, а ты друзей пригласи, проводы устроим. Тимоша, не переживай, все будет хорошо, увидишь. Нет, температуры нет, а чего скис? Ха, да я сама проверку сделаю тебе, тетя Люба все может! Глазки прикрой и молчи. Так, грудь погладили мальчику, еще, откинь одеяло, так… Туточки руки приложу, погладим... Тьфу, паскудник, а ты говоришь — доктор, доктор… Все в порядке, Тимоша, ты нормальный парень. Спокойной ночи... руку-то мою отпусти, ну. Грудь еще погладить могу. Бедный парень, тебе просто ласка женская понадобилась, знай... Я так рада за тебя... Нет, милый, нельзя... * Раннее утро, оконце небольшое луч солнца ко мне направило, прямо в постель, где я блаженствую, позабыв все на свете. — Тимоша, халатик мне подай, вставать пора, занятия, милый, закончены... Что, что? Дополнительного урока просишь? Вот бандит! Гореть мне в аду, это уж точно, знаю. * У военкомата собралось неожиданно много народу меня провожать, даже не ожидал такого, заволновался, горло перехватило. Мне руки жали, вернуться живым желали, какие-то пакеты совали, приехать еще в городок приглашали. Люба молча в сторонке стояла, глотая слезы. Подали военный автобус, объявили посадку на новый маршрут по жизни. Садясь в автобус, я еще раз оглянулся, прощаясь с городом, друзьями и своим восемнадцатилетием.

В мире магии крови и драгоценных камней работа ювелира всегда востребована — и всегда безнадежна, как всякая игра со смертью. Но разве заботят подобные мелочи, когда на другой чаше весов большие, заманчиво легкие деньги? Не раздумывая, прославленный ювелир берется за новое дело: всего-то разыскать похищенный черный турмалин, с помощью которого пытались убить правителя. Расследование неожиданно принимает крутой оборот и заводит слишком далеко. Нет, не умереть боится Серафим — гораздо страшнее потерять себя. Когда красота и опасность — синонимы, а добро и зло — лицемерные близнецы, остается только опустить руки... или стать легендой. Но помогут ли молитва и верная сталь, когда демоны вырастают из собственного сердца? *** Друзья, это аннотация к моему первому роману, сам текст размещен здесь: samlib.ru/... Роман писался давнооо, и не всё в нем сегодня меня устраивает, но, тем не менее, истории крови должны быть рассказаны... Для желающих имеется возможность выставлять оценки и писать комментарии, которые в принципе мне интересны Предупреждение: Тексты тяжеловесны и требуют вдумчивости. Персонажи имеют склонность жить собственной жизнью, желать странного и поступать, как им вздумается...

Когда ты хочешь начать новую жизнь, Не забывай о появлении новых проблем. Ты только подумай, только прикинь Чтобы что-то начать, нужно с чем-то закончить. Однажды и насовсем. от 22.05.12

Она жила в небольшом городке, скорее походившим на зажиточную деревню. Улицы были чистыми, люди приветливыми, а солнце светило как-то по особенному тепло, согревая не только тела, но и души горожан. Ее дом находился недалеко от большой реки, и она частенько ходила посидеть на берегу, и всматриваясь в стремительные потоки воды, думать о чем-то своем, девичьем. Какой она была? Нет, в ней не было той выдающейся красоты, что с первого взгляда сводит с ума мужчин. Обычная симпатичная девчушка, овальное лицо, чуть миндалевидные глаза цвета лесных орехов, пухлые губки. Длинные, чуть ниже талии, волосы она заплетала в две косы, и, берясь за какую-нибудь работу, нетерпеливо перебрасывала их с аккуратной среднего размера груди на спину, чтоб не мешали. Жизнь шла своим чередом, дни сменялись днями, на смену осени приходила зима, а затем ее сменяла весна. Теплело, и можно было вновь сидеть на удобных корнях склонившихся к самой воде ив и смотреть, как вода несется вдаль, за горизонт, увлекая за собой лепестки едва отцветших яблонь, которые принес к воде теплый весенний ветер. Закончив с делами, Она поспешила к своему укромному местечку у реки. Однако насладиться ярким весенним днем так, как она желала, не удалось. Не доходя до прибрежных ив, Она заприметила темный плащ, небрежно раскинутый на корнях, а чуть погодя до нее донесся плеск воды. Осторожно подобравшись ближе, она увидела хозяина плаща и прочих вещей, разбросанных на берегу. Это был светловолосый молодой мужчина с пронзительными серыми глазами, на первый взгляд не выражавшими никаких эмоций, когда глаза незнакомца столкнулись с внимательным взглядом девушки. Она поспешно отвернулась, когда незнакомец вышел из воды и неспеша начал одеваться, не глядя в ее сторону. Любопытство наконец взяло верх и она спросила, кто он и откуда.

В душе так больно, я сидела и ни кого не трогала. Окно было открыто и последнее что я помню это страх. В тот морозный вечер было тоскливо, мне не хотелось смотреть телевизор и читать никакую книгу. Я просто сидела и смотрела на вьюгу. Дома ни кого не было. Тишина! И лишь насвистывания ветра можно было услышать. Страх, он быстро одолел меня! По спине пробежали мурашки и сердце заколотилось очень быстро: Что это?— спросила я себя, а в ответ лишь услышала хриплый голос смерти. Он звал меня, говорил, что если я пойду с ней всё будет хорошо и мои мучения прекратятся. — Пойдём со мной. Там лучше! — говорил голос из-за спины. Мне никогда не было так страшно! И последние, что предстало перед моими глазами это— помутнённый образ смерти. Через некоторое время я проснулась от жуткого холода. Рядом со мной сидел кот Васька, окно было открыто и было открыто всю ночь. Цветы на подоконнике были все в снегу. Встав я закрыла окно и просто забыла про этот ужасный сон. А может быть это был и не сон вовсе?

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста семьдесят третий опус Грасс не вспомнит, Версаль не почтит, Хрисеида в алмазах нелепа, Эльф ли темный за нами летит, Ангел бездны со адского склепа. Но легки огневые шелка, Всё лиются бордосские вина, И валькирий юдоль высока, Станет дщерям хмельным кринолина. Лишь картонные эти пиры Фьезоланские нимфы оставят, Лак стечет с золотой мишуры, Аще Иды во хвое лукавят. Четыреста семьдесят четвертый опус Всех и выбили нощных певцов, Сумасшедшие Музы рыдают, Ангелочки без тонких венцов Царств Парфянских шелка соглядают. Хорошо днесь каменам пустым Бранденбургской ореховой рощи Бить червницы и теням витым Слать атрамент во сень Людогощи. Веселитесь, Цилии, одно, Те демоны влеклись не за вами, Серебристое пейте ж вино, Украшенное мертвыми львами. Четыреста семьдесят пятый опус Подвенечные платья кроты Сотаили для моли в комодах, Цахес зол, а пурпурные рты Шелкопрядов толкуют о модах. Се камелии, нежат они Дам бальзаковских лет и служанок, Тайно Эстер манили огни К юной Кэри от вей парижанок. Источись, вековая тоска, Нас оплакали суе теноры, Падшей оперы столь высока И лиются под ней фа миноры. . Четыреста семьдесят шестой опус Тайной вечери бледных детей Берегут фарисеи теченье, Вьются локоны близу ногтей, Свечки смерти вершат обрученье. Орлеанскую деву любить Розокудрым вольготно амурам, Разве детки венечных убить И могли насмех угличским курам. Бьют начиние, трюфли едят, Пьют не чокаясь фата-морганы, И кровавые тени следят В царских операх Юзы и Ханы.

Не так давно мир смог лицезреть очередной успех американской космонавтики. Нам были представлены кадры с изображением марсианского ландшафта. Пустыня с черными небесами, практически ничем не отличимая от такой же космической пустыни на Луне. Лишь грунт — красного цвета. Был марсианский полет реальностью или инсценировкой — не имеет никакого смысла. Ибо его результат в обоих случаях одинаков. Показано непригодное для человеческого присутствия пространство, не имеющее ничего, что могло бы заинтересовать людей. Вывод от подобных полетов лишь один: движение в глубины космоса для человека — бессмысленно. Быть может, этот тезис будет еще раз подтвержден полетом на Юпитер или Сатурн, либо, что вероятнее, съемкой ледяной пустыни Гренландии и представление ее в качестве поверхности дальних планет Солнечной Системы. Таким образом, доказать тезис о том, что дальнейшее продвижение в космические глубины означает лишь созерцание новых и новых пустынь — весьма несложно. Если к этому добавить подсчет затрат на проекты «дальней» космонавтики, то выйдет, что астрономическая бессмысленность связана еще и с астрономическими же затратами на сами проекты. В итоге космонавтика попадает в замкнутый круг: полеты внутри Солнечной Системы — бессмысленны, а продвижение за ее пределы при нынешнем развитии как фундаментальной физической науки, так и техники — невозможны. Ведь если бы человек и научился перемещаться со скоростью света, то даже она была бы безнадежно мала по сравнению с размерами Вселенной. Потому нужны принципиально новые подходы и физические принципы. Но их развитие опять же невозможно без космических полетов, которые, как я уже писал, в пределах Солнечной Системы видятся лишенными всякого смысла. Про большие капиталовложения, связанные с космонавтикой, много профессиональных гуманистов скажут, что эти деньги разумнее потратить на кормление голодающих Африки. Хотя очевидно, что голодающие Африки все одно никакого кормления не получат, а высвободившиеся средства пойдут на дальнейший рост потребления тех народов, которые и так лидируют по нему во всем мире. Прекращение исследование Солнечной Системы неизбежно приведет космонавтику к такому состоянию, что она уже никогда более не преодолеет пределов Солнечной Системы. Потому фотография безжизненной марсианской пустыни как нельзя кстати подходит для надгробия на могиле космизма… Разумеется, наши противники, заинтересованные в сохранении существующего status quo остаются очень довольны от подобного положения дел с космонавтикой. Отсутствие развития космонавтики на Земле приводит к технологическому застою практически во всех отраслях хозяйства и консервации существующих способов производства. А существующие способы производства, как мы знаем, весьма ресурсоемки и опасны для природы, из-за чего их сохранение на неопределенно долгий срок приведет к неизбежной экологической катастрофе. Нет сомнений, что единственным глобальным выходом может быть лишь выведение космонавтики за пределы Солнечной Системы. Но для его реализации, увы, необходимо совершение многих фундаментальных физических открытий внутри Солнечной Системы. Например — открытие так называемых «кротовых нор» или «червоточин» пространства, теоретически предсказанных современной физикой и изучение их свойств. Находятся такие объекты вблизи массивных космических тел, а наиболее массивное тело Солнечной Системы, безусловно — само Солнце. Русский астроном Игорь Новиков доказал присутствие «кротовой норы» внутри самого Солнца… На пике освоения космоса в 1970-е годы по негласной договоренности между двумя центрами тогдашнего двуполярного мира, СССР вел исследования преимущественно в сторону Солнца, тогда как США — наоборот, от Солнца. Рациональных объяснений такому политическому решению я нигде не встречал, возможно что их и не было. США, разумеется, могли какое-то время думать о возможности использования каких-либо ресурсов Марса или пояса пояса астероидов (что в конечном счете все равно не оправдалось). Чего не скажешь об СССР. Первым шагом в сторону Солнца сделалась Венера, поверхность которой непригодна не только для пребывания на ней человека, но даже и земной техники. Очевидно, что добыча каких-либо ресурсов на Венере в ближайшем будущем — практически невозможна. Когда чему-то нельзя дать рационального объяснения — остается давать объяснение иррациональное. Солнце, как мы знаем, всегда было символом русской цивилизации. Оно красовалось на храмовых фресках и в традиционных русских орнаментах — под крышами избушек, на наличниках, на ложках и рушниках, на рубахах и сарафанах. Солнце сияло и на знаменах князей-Рюриковичей. Оно могло быть золотым, а могло быть и черным, всегда — на красном фоне. Черное солнце глядело со знамени Дмитрия Донского. Этот символ — древний, имеющий множество толкований. По одному из них он означает тайную, невидимую для людей сторону Светила, связанную непосредственно с центром Бытия. Это вполне согласуется с открытием Игоря Новикова, дающим метафизической черносолнечной сущности вполне физическое определение. Тоже — весьма таинственное. Как бы то ни было, Солнце всегда оставалось именно тем символом, который вел русский народ за собой. Навстречу ему мы дошли до Урала, прошли через Сибирь и вышли на Дальний Восток, к Тихому Океану. Навстречу Солнцу было русское стремление в небо, начавшееся с авиации, а продолженное космическими полетами. Само собой разумеется, что продолжение этого пути и в космосе должно было происходить в том же направлении, то есть — к Солнцу. Пусть даже с позиций земной, некосмической логики, путь к далеким звездам идет как раз в сторону, противоположную от центра Солнечной Системы. Логика эта в космосе лишена смысла по той причине, что при обычном движении в 3-мерном пространстве далекие звезды останутся для человека недоступными, даже если удастся создать космический корабль, передвигающийся со скоростью света. Движение наружу Солнечной Системы — практически лишено окончательной цели, которой не могут быть ни внешние планеты, по сути — глыбы льда, ни далекие, недоступные при существующих технологиях звезды. При движении к центру цель очевидна — само Солнце. Первой планетой Солнечной Системы, с которой встретились русские исследователи, стала Венера. В астрологии Венера — символ любви, и для изучения этой планеты к ней действительно надо испытывать любовь. Она не похожа на скучную каменистую пустыню, подобную той, какую явили Луна или Марс. Нет, Венерианское пространство бурлит разогретой до гигантской температуры ядовитой кислотной атмосферой, пышет жаром, являет агрессию не только к человеку (его присутствие на поверхности планеты невозможно даже в современных скафандрах), но и ко всей созданной человеком технике. Венероход, как известно, прекратил свое существование при соприкосновении с поверхностью Планеты Любви… Исследование Венеры началось сразу же после рождения самой практической космонавтики — с 1961 года, и продолжалось до 1985 года. Всего было запущено 18 автоматических межпланетных станций. Таким образом, это была обширная и весьма разносторонняя программа, техническая фантазия конструкторов уже рисовала ее дальнейшие шаги. Например, проекты плавучих островов-дирижаблей в плотной венерианской атмосфере, наполненных кислородно-гелиевой смесью с жилыми и лабораторными помещениями, размещенными внутри их оболочек. Несомненно, такое неожиданное техническое решение могло бы породить множество новых технологий, применимых не только для дальнейшего развития космонавтики, но и для земного хозяйства. Уже существовали проекты автоматической исследовательской лаборатории, предназначенной для установки на Меркурии и исследования самого Солнца и околосолнечного орбитального пространства. Быть может, эта лаборатория дала бы ответ на вопрос о присутствии таких объектов, как «кротовые норы» внутри Солнца или вблизи него. Возрождение русской космонавтики невозможно без создания для нее собственной идеологии, продолжающей общую идеологию русского народа. Ибо в противном случае ей предназначено всегда плестись в хвосте космических программ других народов, прежде всего — наших цивилизационных противников, во всем подчиняясь их цивилизационным стремлениям. То есть фактически ей придется работать против самой себя, обращая все вложения сил и средств в их фактическое распыление. С этим мы уже столкнулись, когда в результате краха американской программы «Шаттл» единственными космическими кораблями в мире, пригодными для работы с МКС оказались отечественные «Союзы». Теоретически, это был момент, благоприятный для нового обретения космического господства, хотя бы — в пределах околоземных орбит. По крайней мере, позиции в космосе можно было бы сильно поправить. Но в реальности этого не произошло, и хозяевами МКС, а де-факто и всего околоземного космического пространства остались — американцы. Пусть этот исторический пример послужит нам уроком. Думаю, его достаточно для убеждения в том, что в освоении космоса значение идеологии ничуть не меньше, чем — техники, а, в конечном счете, они — взаимосвязаны. По сути техника — это та же идеология, только заключенная в металл. Потому разработка собственной русской космической идеологии является задачей, важность которой невозможно переоценить. Для ее решения я и предлагаю создание особой науки — астрополитики, соединяющей в себе традиционные знания цивилизации с последними достижениями рациональных наук. За основу ее методологического аппарата можно взять методологию геополитики. Ведь по своей сути астрополитика — это та же геополитика, только вышедшая за пределы Земли. Да, на сегодняшний день ее область ограничена земной орбитой, в наибольшем развитии — несколькими планетами Солнечной Системы. Но полученного опыта космонавтики уже достаточно для выведения некоторых закономерностей о движении разных земных цивилизаций за земными пределами. Уже можно различить их цели и задачи, вынесенные с земной поверхности в космические просторы. Андрей Емельянов-Хальген 2014 год

Я плохо сплю…никогда такого не было. 3 часа ночи, а я все думаю. Ох эти глупые мысли…о чем они?? Зачем они?? Когда наступает ночь-самое страшное чувство настигает меня…Вообще ночь плохая пора. Тогда вся душа наизнанку…тогда все тело ломает на мелкие кусочки от негодования. Мне снятся сны…они прекрасны, как белые лилии ,что только проснулись от вечного сна. Ночь может рассказать обо всем, тогда случается либо что-то волшебное, либо нельзя оставить рассудок от гнусных воспоминаний…И невольно думаешь: — Запомнился ли ему мой звонкий смех, тогда вечерним четвергом ? -Нет! Он забыл о тебе давно…и уже в сотый раз целует другую!!Сотни других...-отвечал здравый рассудок… Как же трудно убеждать себя в этом, когда сердце все еще верит в чудеса!! Какие глупые иллюзии строит ночь...но в них до боли хочется верить. Хочется их исполнять, превращать в явь! По настоящему жить, любить и верить! -Глупая ты, зачем тебе он?! В этом мире не бывает так, как в фильмах!-тихо шепчет коварная ночь… Но мне не верится в её слова! Каждая звезда на небе сводит с ума…когда доносится нежный запах зимы-бессонница торжествует! Я только об одном его благодарю: спасибо, что прогнал от меня призрак прошлого, такого далекого ,жестокого и казалось бы незабываемого! Сколько будет еще таких ночей?? Не знаю…Бессонница странная госпожа, она приходит в самый неподходящий момент! Может быть именно поэтому судьбы стольких людей переплетаются именно поздней ночью, под стук пылающего сердца. Но у меня, к сожалению, такого еще не было…Моя госпожа увлекается воспоминаньями…. -Странно-думаю я-ведь, я не верила ни единому слову, и руки мои вовсе не горели при прикосновении к нему…почему же теперь жалею о содеянном?? Да, понимаю, мама все таки права-не пара он мне, и бабник он, и ничего у нас с ним не получится…Просто никогда не было того, кому действительно была дорога моя улыбка. Хоть на один вечер, но, я уверенна, он восхищался ею! Знаю, я потеряла его уже навсегда и ночь-подруга мне в этом помогла…. Каким сладким может быть сон после терзаний бессонницы. Он кажется наилучшим успокоительным в этом мире….Вот и окончен очередной день, я уснула…завтра будет новая ночь. Несмотря на всю её коварность, только она полностью поддерживает меня, только она понимает и посылает в ответ маленькие звезды, с которых слаживается мой маленький мир. А сон, мой верный друг, который когда-то поведет меня в вечность. Но пока я сплю, и никто не помешает мне наслаждаться безмерной красотой моих внутренних желаний!

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста шестьдесят девятый опус Где путрамент златой, Аполлон, Мы ль не вспели чертоги Эдема, Время тлесть, аще точат салон Фреи твой и венок — диодема. Шлейфы Цин в сукровице рябой, Всё икают оне и постятся, Се вино или кровь, голубой Цвет пиют и, зевая, вертятся. Кто юродив, еще именит, Мглу незвездных ли вынесет камор, Виждь хотя, как с бескровных ланит Наших глина крошится и мрамор. Четыреста семидесятый опус Полон стол или пуст, веселей Нет пиров антикварных, Вергилий, Ад есть мгла, освещайся, келей, Несть и Адам протравленных лилий. Разве ядом еще удивить Фей некудрых, елико очнутся, Будут золото червное вить По венцам, кисеей обернутся. Наши вишни склевали давно, Гипс вишневый чела сокрывает, Хоть лиется златое вино Пусть во мглу, яко вечность бывает. Четыреста семьдесят первый опус Капителей ночной алавастр Шелки ветхие нимф упьяняют, Анфиладами вспоенных астр Тени девичьи ль сны осеняют. Над Петрополем ростры темны И тисненья созвездные тлятся, Виноградов каких взнесены Грозди к сводам, чьи арки белятся. Померанцы, Овидий, следи, Их небесные выжгут кармины, И прельются из палой тверди На чела танцовщиц бальзамины. Четыреста семьдесят второй опус Изольется бескровный псалом, Возрыдают о мертвых эльфиры, И тогда над вечерним столом Тускло вспыхнут свечные гравиры. Ах, притроновый славен удел, Только славы, Господь, мы не ждали, Раев цитрии кто соглядел, Свеч не имет, где с кровью рыдали. Убран, Господе, стол и всепуст, Ищут дочери нас юродные, И серебро точится из уст На свечельницы те ледяные.

Нам любить друг друга нет смысла Пойми, нет больше чувств, нет о тебе мыслей Любовь испарилась, не оставив даже прошлого Если мы будем вместе, эти чувства будут ложными Мы отношения съели до дна большими ложками и не будет следующей пачки мы быстро съели это мороженное теперь наши чувства заморожены А любовь смотрит со стороны на нас и приходит в ужас Как мы пытаемся разжечь искру в наших глазах, зная, что это никому нужно Это уже идет не от сердца, а машинально И это не секрет, и эта уже не тайна Припев А мы пытаемся построить любовь из пустого места Наивно веря в будущее наших отношений То, что было между нами, это уже исчезло А мы всё хотим каких-то продолжений 2 Куплет Любовь ставит запрет на наши отношения Ставит эмбарго Мы в безвыходном положении И уже нет интриги Она разделила нам дороги Ты идешь по своей, я по своей Вот уже перед порогом Открывает дверь Оставляя записку « не знаю, увидимся ли мы вновь Пока, с любовью, P.S ваша бывшая любовь »

Нам любить друг друга нет смысла Пойми, нет больше чувств, нет о тебе мыслей Любовь испарилась, не оставив даже прошлого Если мы будем вместе, эти чувства будут ложными Мы отношения съели до дна большими ложками и не будет следующей пачки мы быстро съели это мороженное теперь наши чувства заморожены А любовь смотрит со стороны на нас и приходит в ужас Как мы пытаемся разжечь искру в наших глазах, зная, что это никому нужно Это уже идет не от сердца, а машинально И это не секрет, и эта уже не тайна Припев А мы пытаемся построить любовь из пустого места Наивно веря в будущее наших отношений То, что было между нами, это уже исчезло А мы всё хотим каких-то продолжений 2 Куплет Любовь ставит запрет на наши отношения Ставит индиго Мы в безвыходном положении И уже нет интриги Она разделила нам дороги Ты идешь по своей, я по своей Вот уже перед порогом Открывает дверь Оставляя записку « не знаю, увидимся ли мы вновь Пока, с любовью, P.S ваша бывшая любовь »

Так жаль что нету боле белых дней, Со снегом радостью и счастьем. Как жаль что нету 100 друзей, Что нам помогут в час несчастья. Как жаль что нету милых дам, Что сердца греют леча душу. Как жаль что в жизни много ран, Которые терзают мужа. Как жаль что сказки это миф и мне не победить дракона, но мне не жаль то что я жив ,на свете этом ,чист и молод!!!

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста тридцать первый опус Фавны оперы нас охранят, Веселяся, витийствуйте, хоры, Сводность ангели тусклые мнят, Режут цоколь мелки Терпсихоры. Белый царь ли, мышиный король, Всё б тиранить сиим винограды, Темных свечек заждался Тироль, Негой полны Моравии сады. И куда ж вы несетесь, куда, Италийские ангели требы, Нас одела иная Звезда Во гниющие мраморы Гебы. Четыреста тридцать второй опус Раскрошили юродские тьмы Гребни желтые наших полотен, А и золото сим для Чумы, С кистью Брейгель,Ероним бесплотен. Кто успенный еще, алавастр Виждь и в нем отражайся, каддиши Нам ли чаять во цветнике астр, Львы умерли и здравствуют мыши. Сколь начнут адострастно гореть За Эдемом белые цесарки, Мы явимся — камен отереть И сотлить перстной желтию арки. Четыреста сорок четвертый опус Тисов твердые хлебы черствей, Мак осыпем на мрамор сугатный, Где и тлеет безсмертие, вей Наших сводность жжет сумрак палатный. Шелк се, Флория, что ж тосковать, Лишь по смерти дарят агоние Из партера бутоны, взрывать Сех ли негу шелковой Рание. В Александровском саде чрез тьмы, Всекадящие сводные тени К вялым розам тянулися мы —- Днесь горят их путраментом сени. Четыреста сорок пятый опус С Ментой в мгле золотой предстоим, Лишь для цвета она и годится, Алым саваном Плутос таим, Гея тленною мятой гордится. Крысы выбегут хлебы терзать, Маки фивские чернию веять, Во столовых ли нощь осязать, Ханаан ли хлебами воссеять. Сем путраментом свечки тиснят В изголовьях царевен синильных, Яко гипсы кровавые мнят Всешелковость их лон ювенильных.

Яков Есепкин Элегия Зной, терпкий августа воздух заверчен пока что Ветра фигурами, отблесками золотыми Фей фьезоланских, впорхнувших в октавы Боккаччо, Всех перед ними бредущих иль следом за ними. И не успели еще нас предать полукровки, Смерть далека и не тщится одесно рыбачить, Что ж, возгорайтесь ромашек лихие головки, Белым огнем ныне время архангелов значить. Свой аромат нам отдарят цветки полевые, С ядных столов занесутся и вина, и хлебы, Темные эльфы вспоют: «Се елико живые, Им уготовайте пурпуром витые небы». Тягостных снов боле мы не увиждим вотуне, Серебро в кровь и ковры со перстов изольется, Щедрые дарницы плачут о красном июне, Скаредных нив не исжать, а вьюнок ли упьется. Даже в объеме, астрийским днесь залитом светом, Пристальный взгляд так и не различает пробелы, Краски горят, осязаема даль и предметы, Рябь по воде убегает все в те же пределы. Нети цезийские ждут нас еще и Вальхаллы, Грешницы рая, иных областей одалиски, Буде забудут кримозные сны и хоралы Ангелы смерти, дадутся им красные списки. Где ты, Рудольфи, мы с Дантом бредем не луговьем, Третиим Фауст взялся бередить эти струны Всемировые, а плакать над жалким сословьем Наших временников станут пустые матруны. Что Эривань виноградная, что лигурийской Щедрой земли холодок на вечерней прогулке, Нимфы пьянеют сегодня от крови арийской, Завтра им южной Зефиры дадут в переулке. Нимфы пускай нежат винами-кровью гортани, Дуют в окарины, пьют молодые нектары, Видишь, Летиция, встретились мы, Эривани Града надежнее нет для брачующей пары. Узких следов милых грешниц во бродниках райских Туне искать, все хмельные сейчас, данаиды К нам по цитрариям быстро влекутся, данайских Сим угощений хватило в шатрах Артемиды. Нам совенчать божедревок и цинний зеленых, Темных эльфиров и трепетных милых нимфеток, Кармного мрамора мало у вечности, оных Только успенные могут найти меж виньеток. Черных виньет, возгорящихся мелом траурным, Кои таят в гефсиманских сандалах гиады С грифами вечности, мы ж побережьем лазурным Вечно и будем свои совершать променады.

Мертвому смерть не страшна И проклятьем падет на склоненную голову Меч! Жизнь мимо окон пустых Еле-еле ползет; тени призраков вслед за тобой, Что не смог уберечь! Бьется, рвется душа В теле клетке пустой. Тщетно вырваться силится Прочь! Нет. Ей, бедняге, теперь навсегда Быть с тобой… И молитву дрожащую слушать тебе Вот и ночь! Снова плачет душа, укоряя За глупость и гордость. За то, не сказал что; Глупец! Жизнь вяло тянется, корни пуская Все ближе и ближе к земле. Не конец! Проклят! Забыт! Даже смертью самой. Все же женщина… Жаждет безумства и буйства Она! Бессловесная тень. Что забита с рождения НА ХРЕН КОМУ ТЫ НУЖНА?!! Каждый день Ты с кровати сползаешь с молитвой одной… Мертвому смерть не страшна И проклятьем падет на склоненную голову Меч!

Яков Есепкин Дубль Исчезновение Возлил он кровь свою в закат, Но уцелело отраженье. В зеркальном холле автомат Теней дублирует движенье. А в небесах горящий крест Все тяжелее нависает, И чаши млечные Гефест Огнем холодным обжигает. О, ледяное пламя дней, Неспешное теченье Леты! Чем бездны ближе, тем ясней В них блещут наши силуэты. И кровью срам не искупить, С млынами весело сражаться, Кому из вод летейских пить – Кому в их нетях отражаться. Гиады плачут об иных Единородных младших братьях, И угли шпилей именных Кроят узор в их черных платьях. Не все ль равно, зачем ушли Мы некогда во мрак смертельный, Когда любить еще могли Хотя б за сребреник поддельный. Неважно, смертью смерть поправ, Пропавшим не дано вернуться, Возможно разве с переправ Загробных молча оглянуться. Пирамидальные кусты Плывут в астрале отраженном, И снег-сырец из темноты Кропит парадники озоном. Запомни, Райанон, снега, Изнанку черную и зимы. Их равнодушны жемчуга, А мы тоскою уязвимы. Любить декабрьский мрамор здесь Вольно под бременем упадка. Свою бессолнечную смесь Всяк выпьет залпом до осадка. Кипит и пенится она Слезою яда золотого, Но кубки допиты до дна И на устах кровавых —— Слово. Ты дождалась прощальных ласк, Сквозь огневой вертеп к «Савою» Прорвался не звонок, а лязг Чувств, оголенных теплотою.

За свои 23 года,понятия о дружбе у меня менялись очень часто! Как и у многих, бывали и у меня на жизненном пути и хорошие люди и не очень! И все кто был рядом со мной из моих друзей рядом, не осталось ни одного. Сейчас меня окружают совсем другие личности! Я считаю, что с возрастом становишься мудрее и друзья уже не те,просто по простой причине, что у тебя открываются глаза на мир, ты смотришь на него серьёзней и более ответственней!По личному опыту могу сказать, что будучи подростком у меня были другие интересы. Друзья были у меня только,если грубо выразиться, Собутыльники!Потому что,в 17-19 лет ничего серьёзного быть не может.Сейчас я понимаю, что тогда меня ценили только потому что я могла вытащить алкоголь для веселья, Сама я очень весёлый человек,душа компании, большего от меня никто не хотел. Если что-то касалось чего-то серьёзного, то про меня тут же забывали, я для них исчезала, хотя я не выглядела такой уж ветреной! в настоящее время,у меня есть две очень хорошие подруги, они воспринимают меня такой какая я есть,никогда не обманут и не скажут что я глупая!Для себя я поняла, что есть друзья а есть знакомые,путать эти два понятия нельзя!!! Тот кто готов вас воспринимать вас таким какой вы есть,вот эти люди вас должны окружать! Те кому вы нужны только ради выгоды, в вашей жизни не должны быть!Это факт!

Мужа известной актрисы Павла Дегтярева в начале августа на военные сборы призвали, на сорок пять дней. Это было, как гром среди солнечного дня, неожиданностью и никчемностью. Но как законопослушный гражданин в военкомат явился. И вот он в палатке ночует, где комары донимают, и роса на волос садится. После вялой зарядки резервисты умылись и построились для исполнения гимна страны. Старшина дважды останавливал исполнение из-за отсутствия патриотичности в голосах и во взглядах. Старшина сам затем решил показать, как исполнить это надо, запевая громко куплет, которому резервисты кричали «браво». Остывший завтрак также не улучшил настроения защитникам отечества. А когда один из резервистов попросил зачитать план на весь день, то старшина Шумилов взорвался окончательно и назначил двухчасовую маршировку на плацу. Двадцать два мужика от тридцати до тридцати восьми, уже сформировавшиеся, нашедшие частично свое по жизни, не понимали, зачем им маршировать и почему они здесь, поэтому без договоренности, но в строй никто не встал. Все сидели, опустив головы. В армии любое непослушание недопустимо, и правильно, наверное, но команда некстати пришлась. Шумилов понял, что с этими мужичками надобно как-то уладить, губой или нарядом их не испугать, поэтому после паузы зачитал распорядок дня. После второй паузы высокий призывник прокомментировал, что их призвали законсервированную военную технику обкатать, и они готовы к этому. Что касается маршировки, воспитательной работы и песнопения, то это им ни к чему. Потом, им копейки тут выплачивают, а у них семьи. Если же дребедень выкинуть, могли бы за недельку с техникой справиться и по домам. «Государству дешевле обойдется», — заключил он. Шумилов (чуть не плача): — Да не могу я этого сделать, товарищи. Доложу все начальству — вам несдобровать, и меня вышвырнут, сверхсрочника… Алло, слушаю! Данилова на проходную, документы подписывать, главбух он. Данилов, слышал? Что? Нет, никто не сократит срок, армейский порядок незыблем. Не знаю, что сказать. Конечно, можем в заповедник прогулку сделать на два часа, вместо... а там техника ваша. Согласны, значит? Строиться была команда, главбух вернулся? Тогда шагом марш. Запевай! Там, где пехота не пройдет И бронепоезд не промчится... Тяжёлый танк не проползет, Там пролетит стальная птица. * Хорошо распевали мужички песню своей молодости, даже шаг армейский ставили. Вечером, после ужина, старшина мобильники разрешил из тумбочки взять для переговоров с родственниками. Один лишь Дегтярёв не воспользовался связью, а под деревом на пеньке с тетрадкой устроился. Остальные же, разобрав свои аппараты, уединились, чтоб, как солдатам, искренно зазнобам своим сказать о чувствах своих. Они, чувства, издали виднее. Павел же Дегтярёв и тетрадку не открыл, а сидел и думал о последнем скандале с Олей, где он пришел к решению о разводе, которое он же и предложил. Это было восемь дней назад. Он вечерком тогда собрал свои манатки и в подполье поселился. В подвале Павлу удалось выкроить закоулок, выгородить и даже проем пробить малюсенький. Кроме телика там все было для опытов, которые он там проводил, диванчик стоял, был и столик на трубе. За два года совместной жизни с очень талантливой и красивой актрисой это был не первый его уход в подполье. Избалованная вниманием и славой молодая женщина, дома, в присутствии мужа, превращалась в жену, с которой требовали обыденные вещи: еду, чистую рубашку, уют в квартире и, главное, матерью стать... Ей ничего из перечисленного делать не хотелось, особо ребенком закабаляться. Поэтому Павел в этот день, взведенный, нарядился в женский халат, убрал квартиру, обед приготовил и, когда Оля заявилась, накормил ее, сам не садясь за стол, и добавил, что сожалеет о том, что еще ребеночка не может сам родить, не получается. Посему, он покидает навсегда сей дом, сказал Павел и ушел в подполье. Оля, молча, глотала слезы. Наутро получил повестку, и вот он в армии. Ночи теплые стояли, и резервисты все в курилке собрались, где было много сидячих мест. После краткого молчания, очень аккуратный внешне мужик представился: — Астахов Юрий, юрист, с опытом. Может, кому помощь нужна? По разводам имел дело, надумаешь — подходи. Что? Ты Малахов, значит. Тебя подставили, дело шьют… Я тебе верю. Изложишь мне кратко. Не переживай преждевременно. Нет, Малахов, плата не нужна. — Данил Косарев, парикмахер международного класса, медали есть. Всем прически сделаю индивидуальные высшего класса. Что? Залысины тебя доконали. С тебя и начнем после отдыха. Нет, не бюро добрых услуг создать хотим, а дружную команду резервистов, где каждый из нас чего-то достиг, и это показать хотим. Тебя как? Павел. Настроение барахлит отчего, может, поможем? Как хочешь. Работаешь кем? Технарь. Упитанный: — Знаю я вас, Дегтярев вы, на «Вымпеле» работаете. Жена, Фетисова, у вас трудится. Не буду тогда о работе говорить, но уходить-то зачем? Я же хорошее хотел… Ушел… На нем держится завод, говорит Лена моя. Жена же его знаете кто?.. Промолчу. Сам же я инженер строитель, но работаю каменщиком. Оплата выше. Фетисов я. Скучно сидим, братцы, может сбегать в буфет за... Как хотите. Кучерявый: — Скрипач, Яков я. Могу сыграть, если не возражаете. Конечно, ты угадал национальность по скрипке и носу, правильно. Нет, не хилый я, морду набить могу. Так что? На мое усмотрение, говорите. Тогда Вивальди, господа. Яков играл божественно хорошо и трогательно, коснувшись своей нежной игрой душевных струн резервистов. Аплодисментов не было, сидели тихо. Кто-то уточнял у музыканта, работает, вернее, играет где, чтобы еще послушать. Яков: — В оркестре играю. Почему не солистом или первой скрипкой, догадываетесь, наверное. Дирижеру не нравлюсь, но не переживаю. Конечно, несправедливо это… Фетисов: — Юрист, слышал? И что сделать можно? Астахов, юрист: — Не знаю. Нет точных весов измерения вердикта правосудия, как и объективной оценки в искусстве. Поэтому повязка на глазах Фемиды служит символом беспристрастия, еще древние греки праведного суда хотели. В искусстве еще хуже: муз девять, и у каждой свое восприятие танца, музыки или стиха. Вот такая штучка. Ильич: — Ильич моя фамилия, ленинская. Психиатром тружусь. Работа невидимая, но архи-нужная, я так думаю. Что касается сегодняшних посиделок, то хочу предложить, как психиатр, интересную Игру, с большой буквы. У каждого из сидящих есть проблемы трудные очень, или не решаемые подолгу, и они вас мучают, даже на празднике. Так вот, на таких посиделках откровенно слушать можно ежедневно о болячках одного-двух резервистов и коллективно диагноз определять. Лечить же всегда легче при правильном диагнозе, постараемся затем и снадобье подобрать при такой команде. По итогам сегодняшнего дня выявлены два пациента: Павел, который в критическом состоянии неизвестного характера мается где-то в одиночестве, и скрипач Яков с вопиющим фактом дискриминации. Я сумел изложить суть, чего молчите, воины? Войтенко: — Бизнесмен я, но музыканта могу на себя взять, если он согласится. У меня свое дело есть в Руанде вольфрамовое, гражданство тоже есть. Да, с темнокожими работаю, поняли. Я могу, значит, организовать, как продюсер, участие Якова на престижном международном конкурсе от Руанды, а полученный денежный приз делим пополам. Ну, а лауреаты солируют затем в любых оркестрах. Думай, Яша, и данные свои дай. Яков: — Конечно, согласен вырваться, показаться. Премию всю отдам, если получу только… Войтенко: — Получишь, не дрейфь. Женат? Нормально, со мной на неделю полетите в Кигали. Это столица страны. О деньгах не думай, я продюсер. Конечно, звони жене… Ильич: — Вариант, знаете ли… А первого, Павла, найти надобно, одного не оставлять. Малахов: — А со мной как, Юра? Понял, утром займешься. Постараюсь спать спокойно. * Шумилов: — Не помешал? ЧП у нас. Дегтярев в КПЗ сидит за драку. Не знаю. Не пил, говорите… Вот беда. Астахов, пошли со мной разбираться. Кого бил, спрашиваете? Непонятно. Их было двое — салага и причастный к дедовщине Сокин. Нет, молодого солдатика не трогал, а Сокину Павел два зуба выбил. Ни за что говорят пострадавшие. Конечно, здесь что-то не так. Ты чего, Ильич, тоже пойти хочешь? Пошли. В камере у Павла следователь ведет допрос в присутствии пострадавшего, чтобы обвиняемый увидел им содеянное и признался в причинах нападения на мирного Сокина. Павел, весь в синяках, сидит опустив голову и молчит. С молодым же солдатиком в коридоре Ильич беседу проводит. Ильич: — Зачинщик драки Дегтярев сидеть должен. Нечего кулаками кидаться на безвинного солдата, правда, Мальцев? Сокин же чистеньким выйдет, а Дегтярева засудят, ибо правду некоторые сказать боятся, запугали их. А Павел не испугался, он мужчина. Молоденький солдат: — Сволочь Сокин и вымогатель... Часы мои именные у него на руке, дед подарил, деньги вымогал у нас, новеньких, измывался. Не трус я вовсе, слышите? Испугался только. Пропустите, я к следователю с признанием. К КПЗ подъезжает УАЗик, который привез командира полка и двух гражданских. Командир полка: — Чей бандит подрался, ну? Шумилов: — Мой. Старшина резервистов Шумилов. Не бандит он, а помог разоблачить... Командир полка: — Где он? Отмывается, говоришь. Давай его. Фамилия как ваша? Дегтярев? Он целенький, как видите, только чуточку побитый. Поговорить можете, если надо. Гендиректор с упреками на Павла накинулся, что на сборы пошел, когда такой проект для армии готовят. Он сейчас же с ходатайством обратиться в соотв... Из микроавтобуса вываливается очень известный режиссер немолодого возраста: Режиссер: — Более ста тысяч ежедневного ущерба от простоя терпим. Героиня фильма не в форме. Это мягко сказано. Три дня искали. В подвале дома устроила лежбище и там живет, Павла ждет. Ах, это вы, Павел. Слышишь, парень, загнется она, жалко ее. Спасать надо. В машине. Боится, что видеть не захочешь. Оленька, Пашу искалечили, помоги... Я представить себе не мог, что женские слезы так хорошо кровь отмывают, а вы знали? Оля: — Паша, не уходи от меня. Умру я. Майки, рубашки, все погладила, котлеты мои уже есть можно, остальное... Павел: — Оля, я тоже без тебя не жилец, а мужлан, который заставляет тебя, актрису, хозяйственными вопросами... Оля: — И правильно, Мои героини в фильмах все хозяйничают, как женщины, и я буду... Режиссер:— Павел, послезавтра за Олей заеду. Чао! Командир полка: И что будем делать, старшина Шумилов? Шумилов: — Две ночи в моей каморке поживут, а я в палатке побуду, если разрешите… Гендиректор: — Павел Алексеевич, так что? До конца месяца побыть здесь хочешь? ОК, просишь лишь компьютер, чтоб связь с бюро наладить. Хорошо. Товарищ полковник я... Командир полка: — Ох, уж эти мне резервисты, покоя не дают. Шумилов, ухо давай, понял? * Красный уголок, наши резервисты после завтрака расселись, чтоб встретиться с замом по воспитательной работе. Майор Крестинский красочно обрисовал патриотизм армии, начиная с Суворова и кончая Афганом. Обозначил армейский строй, маршировку и песню на марше, как факторы сближения и взаимопонимания воинов могучей державы. Он так же указал на усиление мощи западных блоков вокруг, что заставляет нас соответствовать обстановке. Блоки, конечно, и против террористов созданы. Майор: — Да, уважаемые, в перспективе вижу лишь путь наращивания наших вооруженных сил для защиты Отчизны от посягательства врагов. Только армия — оплот независимости страны. А солдат без чувства долга и патриотизма к Родине — сброд, поэтому мы с вами обязаны утро начинать с подъема флага и исполнения гимна державы и постоянно помнить о долге солдата перед народом своим. Что, какие спецы будут, не понял? Дегтярев: — В обозримом будущем человечество, надеюсь, обезопасит свои рубежи при помощи техники надежной и без солдатиков, как на сложнейших промышленных процессах обходятся без рабочих. И все эти танки, десантники, пехотинцы не понадобятся, если не лезть в чужие края с миротворчеством и не удерживать силой порабощенных. Да, это мое мнение, как технаря, который считает, что технику можно такую создать и ею управлять нужно со знанием, а патриотизм... Слушаюсь, сидеть молча. Резервисты попытались что-то промямлить от себя, но майор завершил беседу и ушел быстрым строевым шагом. Во второй половине дня в учебном классе проводились стрельбы из ракетных установок на тренажерах. Резервист получал координаты предполагаемого объекта, проводил по ним расчеты и настройку ракетной установки и готовился к выстрелу после проверки инструктором своих действий. Дегтярев на четвёртой установке все настроил и ожидал лишь проверки. К Павлу неожиданно майор Крестинский подошел и потребовал показать параметры настройки. Они не совпадали с распечаткой майора на доли градусов. Майор: — Ну что, реформатор, стрелять еще не научились, а туда же? Как у вас правильно? Смирнов, ко мне подойди. Проверь расчеты демагога этого и укажи на ошибки, а завтра в учебный центр направь... Какие поправки внес, говоришь? На направление и скорость ветра. Правильные говоришь. Что? Да я тебя, Дегтярев... Слушаюсь, товарищ полковник. Командир полка, взяв Крестинского под руку, повел его на выход. * Оля: — Паша, мой руки и к столу. Блины есть будем. А на посиделки свои потом пойдешь? Возьми меня с собой. Со скрипачом познакомишь, ладно? Как зачем? Жену твою показать хочу. Вы поговорите там, а мы прорепетируем в сторонке. Нет, без афиши. А к ночи подготовься, милый, мамой стать желаю. Я так волнуюсь, Паша. Дай-то бог. Глаза закрой. Я люблю очень, очень. Боги, я счастлива! * Курилка, двадцать один резервист уже уселись, скрипач Яков с актрисой Журовой в медпункте репетируют. Астахов с Ильичем о чем-то переговариваются. Встает юрист и предлагает тамадой посиделок избрать Ильича. Все «за». Ильич: — Меня Максимом кличут, вот. Начнем со вчерашних пациентов, для отчетности. Проблемы Павла решены, кажись, все знают и видели, а Яков Левитин после сборов в Африку поедет с продюсером для оформления второго гражданства. Далее у нас Малахов с криминальным делом. Астахов, может, сам скажешь? Астахов: — Мое сыскное бюро ведет расследование. Есть обнадеживающие факты, предполагаю, что скоро клубок раскрутим и жулика назовем. Так что, Малахов, надо разбираться в людях и не доверяться красивому личику... Все, все… Ильич: — Малахова запишем лечится у Юры. Так, есть кто еще с проблемами? Лысый солдат: — Рыбин я, менеджер в торговле. Признание при всех хочу сделать. Не потом, Астахов, а сейчас, совесть заела. Есть, видимо, у меня она. Так вот, Майор Крестинский допытывался у меня о Дегтяреве, разговорах, содержание их. Как торгаш, с испугу, согласился доносить. И вот передумал, сидя с вами. Как выпутаться мне, подскажите? Хорошо, Астахов. Конечно, подтвердить могу, коль уже на людях сказал. Нет, не боюсь, на работе чисто у меня. Не имел право, говоришь, но методы знакомые. Сегодня же напишу признание и тебе отдам. Что, что? наказания майора потребуешь? Ха! Ильич: — Так есть у кого еще проблемы, солдатики? С самой дальней скамейки приподнимается рыжий Витя, всегда дремотный такой. Рыжий: — Виктор Кубани я, художник. Пропадаю я, братцы, жить не хочется. Могу и расшифровать. Детдомовский я, без родных. В люди вышел, хорошо, даже очень хорошо заработал художником на телевидении, дом построил двухэтажный со студией, как художнику. Обустроился, жизни радовался. Дернул же меня черт жениться на даме пышных форм, которая мне внимание стала оказывать. Я же, олух, до нее, сами понимаете… Как что далее? Она же ежедневно вскорости в доме гулянки устраивать стала с танцульками в студии и разгулами, а меня в сарай выжила. Нет, в морду не дал, запил я. Нигде Розалия не работает, днем спит, ночи в разгул с кавказцами базарными. Что мне делать, братцы? Астахов: — Ты ее, Витя, прописал все честь честью, как жену? Ясно. Пробовал поговорить? И ничего. Ильич: — Я постараюсь тебе помочь, художник. В данной ситуации операция уникальная нужна. Поэтому мне тщательно подготовиться надо для ампутации ни чего, а кого, и насовсем, вот задача. Потерпи чуток. Здесь пьешь, Витя? Прекрати, понял. Портреты рисовать можешь? Отлично. Нарисуешь мне мою по фотографии. Ей тридцать через четыре дня стукнет, сына мне родила. Она, знаешь, очень... сам увидишь. Разболтался, кажется. Да мы все уж соскучились по зазнобам, правда? Что, Яша, развлечь хочешь? Так ты не один! Аплодисменты любимой актрисе, господа! Цветы где? Молодец, Мальцев. А эти откуда? Старшина Шумилов: — Меня Ольга Дмитриевна попросила пригласить всех желающих на концерт. Как видите, поклонников много оказалось. Вам, товарищ полковник, стулья подготовил, сюда подойдите. Рассаживайтесь на травке, гости, земля теплая. Что, ящик срочно нужен? Тимофеев, Киселев, за мной. Подойдет, Ольга Дмитриевна? Отлично. Леонидом зовут меня, старшина резервистов. Могу и объявить. «Товарищи, тише прошу, начинаем концерт артистов!» Листов, спишь, что ли? Прожектор включи. Яков, заправь гимнастерку, солдат же. Есть, садиться на место. Прожектор высвечивает Олю, стоящую на ящике в очень милом наряде, улыбающуюся. Оля: — Милые воины, здравствуйте. Берегите, пожалуйста, мир и покой в нашей жизни, себя сохранить попытайтесь и домой целыми вернитесь. Да хранит вас любовь наша! Скрипка негромко заиграла знакомый мотив, который великолепно подхватывает Журова своим мягким голосом: Гори, гори, моя звезда, Гори, звезда, приветная, Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда… * Не могу же, ей богу, перечислить все песни и романсы, которые наша пара выдала, но концерт был превосходным, с аплодисментами и «браво». Скрипач же, впервые выступающий в такой роли и, будучи в творческом ударе, так играл, что у зрителей слезу пробило. Крестинский: — Уважаемая Ольга Дмитриевна, позвольте мне от имени командования (ты, Левитин, к своим ступай) поблагодарить вас за прекрасные песни, воодушевляющие воинов наших на патриотические чувства и подвиги, если понадобится. Мне сообщили, что ваш супруг среди резервистов находится, надеюсь, что среди лучших из них. Может, рассекретите нам его для общего обозрения? Оля: — Паша, у меня ноги затекли, сними с ящика, милый. Да, это мой рыцарь по жизни. Опусти меня на землю, неудобно же, люди. А люди, стоя, аплодисментами провожали счастливого Павла с драгоценной ношей на руках, из темноты скрипка заиграла им очень что-то задушевное, о любви кажется.

Яков Есепкин Тупик Золотое черногладье Ростральных колонн, как у Биржи, Здесь нет и порталы не те, Что к золоту горнему ближе, Чем к вежд роковой широте. Сторонне горит Мариинка, Плывет Исаакий в огне Холодном, Большая Ордынка В готическом рдится окне. И кто из него Крысолова Окликнет, кто ангельский хор Узорчатым тлением Слова Ожжет, яко бледный фарфор. Цезурные невские волны Испариной мертвой взялись, Альковницы рейнские челны Топят, сами все извелись. Ищи гордеца-богомола В лазури убойной, под ним Пылает райская фиола, Ероним сейчас не храним. А невские злые граниты Иных фиолетов бегут, Вздыхают легко меццониты, Орфеев и львов стерегут. Лишь только уста открывали Певцы, от румынских графинь Парчи их немые скрывали, Как письма династии Минь. Винтовие челяди адской Свинцами витыми грозит, Се кадиши аднице блядской Веселье несут и транзит. Декором серпы повилики Мерцают на пенной листве, Когда полумертвые блики В кровавой плывут мураве. Углы и квадраты строений; Из мраморной глуби двора В смарагдовый обруч растений Дохнуло, и стало «вчера». Но формы хранили былые Предметы, и суть не могла Растечься, разлиться в иные, Бежавшие тленья тела. Абсурдные стены и ныне Стоят в блеске вечных лучей. Из каменной этой пустыни Исхода нам нет, Моисей.