Блоги

Где же ты? Почему так долго нет? Куда исчез и почему?...ничего не объяснив...неужели это все...

*** Вы не красивы, но милы Вы просто — мой счастливый случай Как погляжу Но опасаясь кабалы Решаю, что найду получше И ухожу Но жизнь такого не прощает Несясь стремительно вперед Сбиваясь с ритма Сей шанс бездумно отнимает И мне другого не дает И я забыта…

Яков Есепкин Розарии Аида. Второй эпилог Четверг избыл и узы сентября, Потир ополоснул от иван-чая Слезами, ничего не говоря, Простимся, а пепле губы различая. Не молви, днесь печали велики, С бессмертием прощается славянка, Пииты облачились во портки, Для ангелов накрыта самобранка. Нужны ли революции в раю, И речь о том — бессмысленная треба, Владимиры в ямбическом строю Маршируют пред остием Эреба. С классической привычкою хохмить Успеем хоть ко вторничной сиесте, Чтоб мертвые тростинки преломить Лишь в милом Габриэля сердцу месте. Где ж царские девишники сейчас, Кого их юный цвет увеселяет, Пусть чернит полотенце хлебный Спас, Мечты в отроков ханука вселяет. Мы с Анною заглянем в Баллантрэ ль, Поместия мистический владетель Нас звал, но сталась цинком акварель, Без соли и текилы мертв свидетель. От Радклиф отчураются писцы, Магического жертвы реализма, А десть куда тьмутомные свинцы И вычурные замки модернизма. Витий сакраментальные тома Бравадою пустою обернулись, Восславил кулинарию Дюма, Иные царским шелком совернулись. Какой еще приветствовать роман, Иль «Норму», иль черево «Амстердама», Предательство повсюду и обман, И глорья — астеническая дама. Засушен лес норвежский на корню, Исчах над тронной краскою версалец, Я в мире, Габриэль, повременю И спутник будет мне Мельмот-скиталец. Бог весть куда спешили и, дивись, Успели на престольные поминки, И сирины понурые взнеслись, Рекут о них иные метерлинки. Еще заплачем зло по временам, Всемилости не знавшим патриаршей, В подвалы доносившим разве нам Златые ноты моцартовских маршей. Поэтому во плесень погребных Чернил, блюдя предвечные обряды, Мы вдалбливали звезд переводных Столучья и не чтили колоннады. Они держать устанут потолки Дворцовые, холодную лепнину, Со мрамором ломаются в куски Архангелы, месившие нам глину. Возведен замок, статью и венцом Равенствующий Божеским чертогам, Гарсиа, пред началом и концом Лукавостью хотя отдарим слогам. Тезаурис наш кровию потек, Суетно с горней речью возвышаться, Там ангели уместны, им далек Тот промысел, какому совершаться. Геройство бедных рыцарей пьянит, А песни гасят мрамором очницы, Бессмертие к сиесте временит, Несутся мимо славы колесницы. Летите вкось и дальше, нам пора Иные внять венцы и обозренье, Высокая окончилась игра, Предательство есть плата за даренье. Веселый этот фокусный обман, Быть может, близ расплавленных жаровен В Тартаре наблюдал Аристофан Печально, ход истории неровен. И кто открыть потщился: золотой Навеян князем сон, в кругах вселенной Нет рая и чистилища, восстой Пред адами, искатель славы тленной. Нет счастия, но есть в иных мирах Покой, небытия бредник садовый, Заслуживает дичи вертопрах, Обман ему венчается плодовый. Ах, стоят света разве ангела, Судить мы их отважились напрасно, Вот слушай, литания истекла, Ан жизни древо тучное прекрасно. Улыбкой смерть встречают, здесь темно В саду и Шуберт нем, пора ль уведать Нам Плюшкина минувшее, вино Корицею заесть и отобедать. Чудесное успение —— тщета, Но сраму убиенные не имут, Зальется кровью сей царь-сирота, Когда венцы с нас выцветшие снимут.

Завоеватель пустынь Там, где течет синий Нил, там, где ночью звезды на небе сверкают, как алмазы на черном бархате, там, где и сейчас царит тайна египетских пирамид, так далеко от души своей скитался Дашир, сын суровых стихий. Когда-то он отрекся от власти и оставил свое государство, где не было места ни подвигу, ни состраданию. Все, что считалось недостойным человека, отвергало его мятежное сердце: топтал он ногами мужскую трусость и несправедливость людей. Ломал он прекрасные цветы для каждой новой жены своей. Но не сберег ни одной из них, потому что каждая новая невеста его не могла жить и трех дней рядом с ним, утрачивая напрасный счастливый смех и яркий блеск глаз, потому что не любил Дашир ни одну из своих невест. И красота их, палимая его злым взглядом, блекла так быстро, как цветок под солнцем пустынь! И сказывали легенды от Ирана до Заира, что скитается в египетских землях непобедимый всадник на черном скакуне. Брови всадника — как крылья летящего ястреба, глаза его горят, как глаза ядовитой змеи, увидевшей свою жертву, воля его — как смерч, не щадящий никого! И все боялись больше смерти дороги, что вела через пустыни Африки. Донеслась эта легенда и до Сирийского царства. Много было там смелых и сильных воинов, но ни один из них не отважился бы отправиться через те пустыни и за все сокровища мира! А у сирийской принцессы было смелое сердце. Хотела она встретить жестокого завоевателя, хотела заглянуть в его злые глаза. И, может быть, только поэтому отправилась она в Марокко опасной дорогой. Только поэтому. Полюбила принцесса бесстрашного воина, но никто так и не узнал истинную причину этого путешествия: — Строптивая девчонка, — тайно поговаривала молва. — Она хочет доказать своему отцу, что она достойна трона! И вдоль бескрайней пустыни, из Сирии в Марокко, тянулся царский караван двадцать дней и двадцать ночей. Прохладная ночь сменяла знойный день, а знойный день — прохладную ночь. Половина дороги была уже позади, но до сих пор никого не встречали путники. Провожатые принцессы Амилии очень радовались тому, что все так удачно складывается, и, может быть, воин на черном коне — всего лишь миф. А принцесса с каждым днем становилась все печальней и печальней и улыбалась только из уважения к своим подчиненным. Но бесстрашный всадник все же существовал, мятежный дух его странствовал по этим пустыням в поисках врагов и сокровищ, войны и победы. … Встретил он царский караван на заходе солнца: на песчаном холме игриво переступал его конь, черный плащ всадника развевался по ветру. Дашир знаком приказал каравану остановиться и подозвал к себе главного проводника. Принцесса очень возмутилась на это, и караван уже тронулся было дальше по ее воле, но… — Ты ли не женщина — раба мужчины?! — грозно крикнул Дашир издали. — Ты ли не должна подчиняться своему господину? — еще громче крикнул он и рассмеялся. — Вольный человек, чего ты хочешь? Если ты не успел спросить у моего слуги, то знай: я — сирийская принцесса! Никто не вправе приказывать мне! Уйди прочь с моей дороги, иначе ты заплатишь за свою дерзость смертью! Задели ядовитые слова, сказанные женщиной, гордость Дашира. Тщеславен был Дашир! Слеп был Дашир! Никто прежде не смел так унизить арабского воина, лучшего наездника здешних земель, и остаться при этом не наказанным острым мечом его! — Глупая женщина! Власть в твоем государстве затмила твой слабый рассудок! Оглянись: сейчас ты на моей земле, которую я отвоевал у тысячи тысяч бедуинов вот этим мечом! И все, что здесь есть, принадлежит мне! И ты — моя раба отныне! Разгневалась принцесса, возненавидела злого всадника и крикнула в ответ: — Вот еще! Убирайся прочь!!! — и приказала страже убить Дашира. Но в этой борьбе победителем был Дашир: пали под ударами его оружия всеслуги принцессы Сирии. Посмотрела принцесса на своего завоевателя холодными глазами, полными гнева и осуждения, спустилась с царских носилок наземь, небрежно махнула тонкой белой рукой, одернув малиновый тюль занавесок. — Никогда я не буду ничьей рабыней! Никогда! Пусть заклюет меня черный стервятник в этих пустынях! Пусть никогда теперь мне одной не добраться до Марокканской земли! Я не покорюсь тебе, злой варвар! — сказала это Амилия, гордо подняла голову, опустив большие грустные глаза, и сложила руки на груди, ожидая неминуемой расплаты за резкие слова, смело брошенные мужчине, у которого в руках был окровавленный меч. Помрачнел восточный шейх, глаза его засверкали недобрым блеском. Амилия очень испугалась молчания своего завоевателя, как испугалась бы любая на ее месте, но осталась неподвижна, не сделав ни шага в сторону. Тогда глаза всадника стали печальными и уже не ярость сверкала в них стальным блеском, а слезы, умоляющие о милости. Схватил он мешок, который был привязан к седлу его коня, и рассыпал у ног пленницы все добытые им за шесть лет мучительных странствий алмазы. За каждый камешек было заплачено по капле крови и слез Дашира. Но и теперь принцесса не проронила ни слова, не подняла своих больших ясных глаз. Отчаялся шейх, покоритель пустынь, обида больно хлестнула его по сердцу. Сжал губы Дашир, побледнел еще больше, помедлил секунду в оцепенении, съедаемый солоной слез, которыми плакало его сердце, но взметнул полами черного кафтана по ветру, вскочил на бешенного коня своего, выхватил крепкой рукой меч из ножен, занес его над своей головой, трижды покружил вокруг своей принцессы, расхохотался злым смехом и умчался прочь за горизонт, рассекая горячий воздух острым мечом. Скрылся Дашир, как смертельная стихия, пощадившая на этот раз свою жертву, и лишь клубы пыли и песка вдоль его пути указывали на недавнее присутствие наездника. Упала на колени несчастная принцесса, горько-горько заплакала на драгоценном ковре. И слезы ее становились сапфирами, а кровь, сочившаяся из пораненных о драгоценности ладоней, — рубинами. Наступила ночь. Прохладный ветер осушил слезы и усыпил ее. Она позабыла о своем горе, о том, что любит Дашира больше жизни, о том, что ненавидит его пуще смерти, неукротимой, необузданной силой забирающей все на своем пути. Но и во сне горели раны, съедаемые солоной слез, которыми плакало ее сердце. Горько кончилась жизнь Дашира. В жестокой борьбе с бедуинами предательский кинжал разбойника Альмеба, главаря шайки дикарей, пронзил больное сердце непобедимого воина. Красиво упал с коня Дашир, широко распахнул глаза в небо и умер. Верный черный конь его, черный, как ночь, склонился над хозяином и сказал человеческим голосом: — Никогда не забуду тебя, хозяин, буду вечно предан тебе. И выполнил верный конь Дашира свое обещание: хотел предатель Альмеб оседлать ярного скакуна, но на дыбы поднялся черный конь и насмерть затоптал того, кто убил его хозяина. Амилия сразу узнала, что погибает ее возлюбленный: откуда-то прилетел нежданный чужеземный ветер и будто бы арабской вязью писал ей письмена на раскаленном песке, письма-стихи, письма-слова, не сказанные им, завоевателем пустынь, письма-пепел, уничтожаемые все тем же ветром, письма-проклятья, несбыточные обещания, убивающие своей искренностью и обманом. Превратилась тогда Амилия в лазурный ручеек и побежала искать Дашира, чтобы приласкать, зацеловать его потрескавшееся от зноя и ветра лицо, что не позволила ей царская гордость при встрече. Огненно-медные и перламутровые рыбки плескались в том ручейке, и теперь смелый путник на вороном коне, искавший счастье в бескрайних пустынях и бросивший вызов непокорным стихиям, мог спастись от жажды, когда уже не оставалось надежд на спасение. ***

Интервью Диалог телеведущего и гостьи популярного ежедневного телешоу: — После того, как я узнала, что мой бой-френд когда-то подрабатывал плей-боем, я стала избегать встреч с ним и больше не отвечала на его телефонные звонки… — Это было так неожиданно для вас? — Конечно! Ведь получается, что он столько лет обманывал меня! Я просто не могла ему простить… — Скажите, но ведь раньше вы не задавали этого вопроса прямо? — Конечно, нет! Я даже не могла представить, что такой позор мог быть для него вполне естественным зарабатыванием денег! — Но когда вы познакомились, вы не придали большого значения тому, что он очень привлекателен внешне и буквально притягивает к себе взгляды окружающих его женщин? Может быть, поэтому и вы обратили на него внимание? — Да, он показался мне симпатичным молодым человеком. Но только внешне! Я и не думала, что за безупречным обликом денди может скрываться столько корысти, тщеславия, бахвальства и эгоизма! Но сейчас у меня открылись глаза! И я вижу, каков на самом деле этот человек! Он — МОНСТР! Просто самовлюбленный тип, который не восхищается ничем, кроме своего отражения. — Но, может быть, вы сейчас слишком преувеличиваете и не стоит все воспринимать таким образом? Может быть, стоит забыть об этом, ведь его незаурядная профессия уже в прошлом? — Как вы не понимаете?! Дело не в том, что она у него в прошлом, а в том, что она ему вообще доступна! — Скажите, что плохого вы здесь видите? Непорядочность? Но, между тем, некоторые, я бы даже сказал, многие, находят эту профессию привлекательной. Впрочем, как и вашего бывшего возлюбленного. — Да, и это будет сопутствовать всю его жизнь!!! Нет, я не готова смириться! — Значит, вы не станете пытаться наладить отношения? — Нет. Со своей стороны впредь я постараюсь всячески избегать людей подобного типа. — И вы можете утверждать, что вы не подходите друг другу и абсолютно не совместимы, как личности? — Да, я утверждаю! ***

Все наши отношения были похожи на глупую детскую игру. Отношения ли это? Когда два человека нравятся друг другу, но постоянно изображают из себя не то, чем они являются на самом деле. И главное не понятно с какой целью. Бояться отношения других, бояться показать свои чувства? Все встречи, разговоры…постоянная игра. Пинг-понг, шахматы. Твой шаг, мой. Твой ответ, мой. *** -Ты почему сегодня в офисе? Да я жду отчета… — Ты почему все еще здесь? Да я за бумажками пришла. -Подождешь? -Ты меня ждала? **** И так постоянно. **** — я иду гулять с подругой, хочешь приходи. — Да нет, мне в лом…. Через полчаса. — А вы где? **** — Слабо поехать ко мне во Всеволожск? -Не слабо — У меня у друга хата свободная на Граждане, поехали? -Гавно вопрос -Я слежу за кошкой у подруги — я подъеду? ***** -Ко мне нельзя, у меня мама дома. -А если я ей цветы куплю?) **** -Ты проводишь меня на поезд? -Если не будут дела….Так когда поезд? **** И так постоянно. При всех мы как будто никто, но не можем ,провести неделю, не видясь. И находим постоянно тупые предлоги для встречи. **** — Да мы с тобой 7 календарных дней не виделись! -разве? Я же в понедельник с тобой здоровалась и мы вместе покурили — Разве это считается????? **** — Обещай в меня не влюбляться. -Да чтоб я…фффф ****** -Нет. Я так больше не могу -Ну чего ты. Я тебе нравлюсь, ты мне. Так в чем дело???? **** — не могу понять, то ли ты так хорошо чувства ко мне скрываешь, то ли действительно особенная — Конечно я особенная — вру я зачем-то Как мне понять? Не могу…То он близко-близко. То снова козел козлом, и я не хочу его больше видеть. И так 5 месяцев. Ну что это за детские игры? С другой стороны это помогает развевать скуку. Но я так долго не смогу. То ли сердце разобьется, то ли я уйду.

Яков Есепкин Меланхолия. Ядъ и мрамор Мы долго Божий храм не посещали, И черное веселье навсегда Разбилось о гранит Его печали, А днесь горит полынная звезда. Горит она сиянней и мертвее Внехрамовых огоней ледяных, Заплачем ли еще о Галилее —- Не будет дале знаков именных. Тогда лишь сбросим вервие позора, И, кровию гася высокий свод, Под знаменьем священного затвора Войдем уже в космический приход. Какие здесь видения и тени Сумрачные, для странников благих Обычными назвать нельзя их, сени, Притворы ль полны утварей других, Нам ведомых едва ль, смотри, киоты В патиновых углах стоят рядком И серебром горят, какие готты Их сбросили со стен, кому знаком Любой из ликов, гребневых окладов Двоящий линованье, все они Другие, аромат басмовых садов Точится от оконниц, протяни К пылающим стеколиям десницу, К высоким этим призрачным крестам Порфировым, лиется в оконницу Курящийся морок, а здесь иль там По мраморному кровливу стенному Урочествуют призраки опять, Возносятся ко своду выписному И тщатся в хорах ангелы пеять, Оне, пожалуй, равенствуют нашим Знакомым церквеимным образкам, Образницы иные, хоры зряшим Являются тотчас же, потолкам, Стыкующим на темной верхотуре Смарагдовую крошку полых стен, Держать вверху их сложно, по текстуре Тождественны обрамницы картен, Пылающих витыми огонями, Асбесту, либо мрамору, оклад К окладу тяжелы, а за тенями Совитыми, откуда этот чад, Кадящийся течет смуродный ладан, Мгновенно обращающийся в хмель, Когда вдохнешь его, легко угадан Бысть может он, ароматы земель Каких-нибудь кривских иль себастийских Еще близки нам, эти ли в желти Призрачные теперь сады альфийских Мерцаний зрели прежде мы, прости, Летиция, сейчас письма сумбурность, Певец велик бывает на земли, А в небе жалок он, высок ли, чурность, Знакомая опять, вдвигать угли Под бойные ребрины серафимам Иродливо мешает, потому Реку я нынче дивно, всяким схимам Границы есть, лазурному письму Границу сам нецарственную ставлю, Пускай сейчас веселятся псари, Иные своры низкие, забавлю Уроченно колодников, цари, Помазанные Господом, семейства Державшие престолы, ход такой Поймут в хорошем смысле, фарисейства Плоды вкушали цари, под рукой Еще теперь у каждого мессии, Всенищего царя щедро горят Данайские обертки, о России Молчать лишь стоит, правду говорят, О мертвых ничего, но хорошо мы Горели здесь всегда, свечей в аду За всех не переставить, ан хоромы Те ниже, их узнаю череду Легко опять, а это описанье Имеет, благо, тайную печать И умысел, образниц нависанье Мне странным показалось, а молчать Намерение стоит развенчаний Черемных, во-первых, о требе мы К убийцам изъявимся, их венчаний С призраками успенными на тьмы И царствованье мертвое преложим, Чурную непотребность, веселы Тщедушные уродцы суе, вложим В десницы огнь китановый, столы Тогда их юровые содрогнутся, Слетит с червенных елок мишура, А с нами шестикрылые вернутся Нежные серафимы, их игра И тоньше, и расчетливее многих Умыслов бесноватых, сей посыл Пиит воспринял сердцем, козлоногих Согнал и уголь Божий шестикрыл Тогда ему водвинул вместо сердца, Итак, одна задача решена, Не ждали бойника и страстотерпца, Так я ужо вам, паки нощь темна И пьют пускай чермы и с ними иже, Гоблины, панны белые, гурмы Чертей, кикимор, троллей, гномов, ниже Роговцы, жабы черные, из тьмы Топорщась, пироносную посуду, Сервизы наши чайные глядят, Внимают хоть рождественскому чуду, Коль заняли места, хотя щадят Блажных местоблюстителей привратных, Те мало виноваты, а щадить Их велено рогатым от совратных Деяний, вина бережно цедить, Еще не отрекаться хлеба, ныне Отпущены, а завтра на места Исконные бежать, когда скотине Дарованная страшна высота, Вином упиться благостно подвальным, И пьют пускай и бьют, еще вдали Хозяева, мерцанием авральным Дивятся и серебрят уголи Обитыми перстами, гвоздь ли, уголь Внутрь вышел и вошел, не удержать Письма виньету ровной, аще куголь Пустой, еще налить в него, сражать Сейчас кого нам трезвым обиходом Прошло насквозь серебро чрез порфир Урочие, теперь и славским ходом Живить напрасно мертвых, за эфир Мы гибли, за серебро бились черти, Все квиты меж собою, лазурит Небесный расточается, а смерти Герои не достойны, говорит Молва, одно с духовными пребудут Ссеребренные кубки, высока Цена его в миру, лишь сим избудут Печаль и теней каморных века, Сады мне тьмы напомнили земные, Сиренею увитые, и дым Отечества, а зелени иные К чему царям являть и молодым Их спутницам, узнал я в этих сводах И замкнутость, и вычурность адниц, Умолк и песнь оставил, о рапсодах Черемных вопиять ли из червниц Асбестовых, повинны кары новой Икотники, слепни, домовики, Желтушки одержимые, суровой Одной витые нитью, высоки Для нежити кармяной своды арок Воздушных, коль добрались и туда, Так брать им сребро мертвое в подарок, Ждать с царичами Страшного Суда, Их выдаст это серебро, окраски Мелованные мигом облетят, Следили туне баковки из ряски Смуродной меченосцев, захотят Высотности замковой прикоснуться, Барочные услышать голоса, И будет мертвым велено очнуться, Прейти подземных царствий небеса, Тогда воздастся каждому по чину, Христос не стерпит ряженых, Его За сребро продавали, мертвечину Скорей рядили в красное, кого Еще они рядить хотят, отмщений Каких алкают жабы, аз воздам, Но только о мессие, превращений Довольно, по каким еще следам К Аиду занесла певцов кривая, Узнал равно огони и смурод, Так нашего здесь мало каравая Для бала станет, править Новый год Начнем в аду, героям не опасно Тлеенье юровое, а углы Червленые оставим, ежечасно Горят, братия, адские балы Временные и тухнут, победитель Историю напишет, а икот Бесовских мы избавимся, воитель Медленья не приимет, здесь киот В серебре, с образами, так свечные Затепливай огони, возноси Ко Господу молитвы, ледяные Ставь яствия на скатерти, гаси Черемные свеченья, из прихода Витийный замок взнесся, балевать И здесь по-царски только, родовода Трефового ль страшиться, тосковать Зачем, когда мгновение прекрасно, Сосуды антикварные таят Фалернское вино, его согласно Блистанье теневое с негой, спят Бездушные химеры, новогодий Земных кануны тризня, били тще Сервизы наши кремные, угодий Эдемских преалкали во луче Господнем узреть благостность, чертовкам Уроком будет злой максимализм, Тлееть сим по чердакам и кладовкам, Пием за средоточие харизм В одном пожаре восковом, пииты, Певцы ли, пьем одесные пиры С героями и царичами, плиты Адские держат правых, а хоры Орут пускай бесовские, мы глухи И немы меж отребных, яду нам Давайте, клыкоимцы, аще слухи Не можете взвышать, лишь вещунам И Божиим веселым звездочетам Откроем части речи, не берет Отравленное зелье нас, расчетам Астрийским внемлют цари, не умрет Убитый, сребро держит нас и прячет, Нести сюда алмазный мой венец, Где тень девичья клонится и плачет, Где зиждятся начало и конец, Лишь там я ныне, царствие ль язвимо Паршой, утварный служит верой меч, Пусть ангелы летят белые мимо, Тлеенна эта гнусь без чурных свеч. Возносятся пусть ангелы и плачут, Мы были в жертвы отданы, засим Удушенные мальчики не прячут Колечки с диаментом, угасим Лишь пламень адоносный и стихие Дадим веков урочества решать, Горите, одуванчики лихие, Сейчас черед безумства совершать. Стал мертвым Лондон городом, о Трире Идет молва худая, от кривых Зеркал и длинных сабель туне в мире Бежать еще, парафий меловых Тяжеле иго, нежели часовен Взнесенные ко Господу кресты, Всеместно ход истории неровен, Коварной черноугличской версты Нельзя преминуть в царствии зефирном, Дарящем негу красок и любви, Пылающем о маках, во эфирном Чудесном карнавале, на крови Оно всегда и нынее зиждится, Поэтому китановой свечой Нас резали с алмазами, кадится Теперь она за гробною парчой.

ну и как тут все устроено?

Под утро иногда запоминается интересное видео, а ещё, оказывается, приходят мысли) буду развивать их по эту сторону сна. Сегодня очнулся со странным воспоминанием, будто только что узнал, что мне нужно, чтобы чувствовать себя счастливым: 1) быть ярким (интересным) человеком 2) быть с ярким (интересным) человеком Причем оба условия одновременно — это полная формула моего счастья. Но даже выполнения одного пункта достаточно (как половины стакана для оптимиста), чтобы на душе было хорошо. И мне это знание понравилось). Хотя тема для исследования только начата. Подумалось, что глаза у людей становятся пустыми, «стеклянными», когда из их жизни уходят любовь, вера и надежда. Возможно, в таком порядке. И нужно, во что бы ни стало, чтобы этого не произошло, научаться любить, укреплять свою веру и беречь надежду. И помогать это делать другим.

Салам, милый! Как у тебя дела? Пишу тебе из далёкой осени, из нашего общего Вчера. Не удивляйся, что письмо запаздало, если на дворе уже весна или лето.) Этот лист чинары летел к тебе ооооочень долго. Аж с этой осени. Возможно, когда ты будешь читать это письмо, ты будешь мною позабыт, и я — тобой. И будет наше с тобой общее счастье пылиться где то в тёмном уголке памяти. Однажды, быть может посреди весны или лета, привычно проходя вдоль аллеи чинар, ты почувствуешь прохладное дыхание осени. Остановишься. Попытаешься вспомнить и понять. В этот самый миг ты заметишь жёлтый пожухлый лист чинары у своих ног и не сможешь пройти мимо. Поднимешь лист. Вглядишься в прожилки. Подивишься таинствам природы и спрячешь его в кармане на груди. И только дома, в уединении ты вспомнишь вновь о нём. Приглядевшись к прожилкам пожухлого осенннего листка, припомнишь нашу с тобой осень. Вздохнув устало, отмахиваясь от воспоминаний, ты разочарованно отложишь листок на стол, так и не заметив строк моего письма. Не торопись! Прошу тебя! Помедли. Вглядись в прожилки пристальней. Но прежде потуши свет и поднеси листок к пламени свечи поближе. Письмо писала своими слезами, заместо чернил. Так как у тебя дела? С кем ты? Как ты? Счастлив ли? У меня почти всё по-прежнему. Как и было с тобой: учёба-дом-сон-учёба. Одним словом — жизнь, с одной только разницей — без тебя. С тобой часы казались мгновением, без тебя минута — вечность. А дни, когда я по-настощему позабуду тебя рядом и в объятиях другого мужчины — сейчас для меня кажутся столь далёкими и недосягаемыми. Но это лишь пока. Всего лишь пока. Пока есть слёзы для этого письма. Когда то я мечтала читать тебя своими поцелуями, сейчас же ты читаешь меня в этих строках, написанных моими слезами — парадокс. Чернил я под рукой не нашла. И мне их заменили мои слёзы. Знаю, различить строки тебе будет очень трудно — слёзы столь чисты и прозрачны! Единственное, в чём люди не лишаются своей чистоты — это слёзы. Осталась последняя слеза…Но я сохраню её для дня, когда буду счастлива..без тебя… Так как ты, милый? Будь счастлив рядом с другими и…без меня… www.saalesk.net/...

а все-таки, если подумать, то что же важно: победа или поражение? идея или исполнение? трагедия или фарс? комедия или в желудке фарш? рождение или выборы? судьба или газетная утка? рифма или же четкая форма? интонация или произношение? простые факты или сложные? когда я думаю, я сильней понимаю, что мой мозг похож на импотента, или же просто кастрата, по ошибке забредшего в чужую спальню.

Пролог. Где-то вдалеке пролетали вороны, оглушая карканьем. Ночь давно вступила в свои права, и в небольшом помещении горела уже наполовину растраченная свеча. Пахло различными зельями и снадобьями, стоящими на полу. Низко склоняя и снова поднимая голову, размахивая руками и изредка — корпусом, на коленях сидела Кирада — ведьма Краснолесья. Её черные, как вороново крыло, волнистые волосы падали ей на глаза, когда она наклонялась, подсыпая что-то на пол с очерченным магическим кругом, около которого ведьма и сидела. Губы Кирады бормотали слова, эхом отзывавшиеся в Аду, её зеленые глаза сосредоточенно наблюдали за ритуалом. В это же время в более просторной комнате, обставленной не одной свечой, с затхлым застоявшимся воздухом сидел на полу Арья — некромант. Кровью он чертил звезду на пыльном полу, облизывая пересохшие губы и откидывая длинную, угольно-черную челку с глаз. Он ничего не проговаривал и только спокойно следил за своим исполнением, в душе как-то по-детски надеясь, что все получится. Что-то сверкнуло, и пол задымился, унося дым в маленькое окно, к ярким звездам. Кирада в изнеможении положила руки на пол, чтобы отдышаться. Ничего не вышло. Она чуть не потеряла контроль над своей магией. Поднялся столб пыли, кровавый круг исчез. Арья поднял свои спокойные проницательные черные глаза. Пыль разлетелась по помещению, мгновенно исчезая куда-то. Перед некромантом явился адов прислужник. Насмешливые яркие, пылающие светом глаза посмотрели на Арью сверху-вниз. Некроманту такой поворот дел не понравился, и он поднялся, опираясь о колени руками. -Ты звал меня? — спокойно поинтересовался прислужник. -Мой господин, — встала, одернув полы плаща, Кирада и поклонилась тому, кого не смогла призвать в этот мир. Он пребывал в виде некоего образа перед ведьмой. -Теперь ты мой слуга, — напомнил Арья, подняв бровь. Ох уж эти создания Преисподней. Хоть цепи и ошейники одень — все равно будут относиться, как к червю. -Я жду, — нетерпеливый рык разнесся по комнатке. Связь прекратилась, и лик монстра исчез, а Кирада выпрямилась, выдавливая ухмылку, откидывая назад волосы и подбочениваясь. -Жди, ничтожество… -Пока ты не струсишь, — наглая широкая улыбка прислужника блеснула в свете свечи. — А потом я убью тебя.                                                                                            Глава 1. Деньги Солнце касалось своими теплыми лучами мягкой зеленой травы, стелившейся ярким пологом вдоль вытоптанной сотнями ног и копыт дороге. Несмотря на некоторую духоту, приятно пахло сиренью. Лучи играли в светло-каштановых волосах волшебницы, некоторой частью собранных в высокий маленький, но пышный хвост, отчего локоны казались медно-золотыми. Она любила это время года и нежилась в безвозмездно данном свете. Как любая хорошая волшебница, Милена Лавдер имела хорошенькое курносое лицо, предназначенное для справедливого и благородного человека, средний рост и хрупкую фигуру относительно слабенькой девушки. Милена посмотрела на обитое красным бархатом сидение кареты с лежащим на нем древовидным посохом со светло-синим, как небо в эту пору, камнем, вспоминая наказ короля. Он очень беспокоился и просил отправляться немедленно. Почему отправлялась именно Милена? Потому что она была лучшей волшебницей и довольно умной, по словам короля. Лавдер только надеялась, что все пройдет хорошо, со вздохом переводя взгляд голубых глаз в окно на поля и ярко-зеленую траву. Одной ей явно не справиться — повсюду много врагов, а королевство переживает не лучшие времена. По крайней мере, Милена всегда убеждала себя, что все просто замечательно, и не видела того ужаса, что творился на задворках королевства или в темных углах. Для неё все являлось светлым, непорочным и веселым. Поэтому магесса направлялась в Эдендлас — королевство лайдар — светлых эльфов. Вскоре карета остановилась у деревни Гарнагард на границах королевства, строившейся рядом с мостом через реку, деля владения людей и синдар — темных эльфов. Милена ловко спрыгнула по маленькой лесенке кареты вниз и сказала подождать её. -Так, это у нас что же? — вразвалку подошел к девушке мужчина в рваных лохмотьях. Следом за ним подошли ещё несколько, неоднозначно смотря на волшебницу. Милена поняла сразу же — бандиты. -Можно пройти? — спросила она с очаровательной улыбкой, говоря немного быстрее, чем следовало. Если бы Лавдер произносила целое предложение, половина слов осталась бы загадкой. Нескольких это подкупило, но они тут же тряхнули головами — деньги для них показались главнее обаяния магессы. -Пошлину заплати — пройдешь хоть ползком! — заявил мужчина, уперев руки в бока и приподняв верхнюю губу. -А вы — собиратели налогов? — удивилась Милена, подняв брови. -Да…Мы типа собиратели… — хитрая улыбка расползлась по лицу другого парня. -Да э…пошлину тут собираем, — поддакнул третий, весьма грузный субъект. — Деньги-то…это…давай. -Да черт из неё вытягивать! Сама напросилась! — бросился на девушку первый, замахиваясь кулаком. Милена зажмурилась от осознания насилия и сжала посох в руке. -Спорим, вон того быстрее завалит! — послышался голос. Фелиция заинтригованно обернулась и подошла к большой толпе народа, собравшейся вокруг драки. В центре слышались крики и поднималась пыль. -Эй, парень, а что тут? — с любопытством вклинилась в разговор она. -Да девка-волшебница с бандой Семюэла дерется! Ух, как она!.. — человек вовсе не смотрел на Фелицию, увлеченно следя за боем. -Тогда ставлю все деньги, что она проиграет! — заявила она тут же. Другой, стоящий около Фелиции подавился и принял вызов, хохоча. -У меня-то нюх на выигрыш есть, — заметила она. Фелиция с неудовольствием следила, как волшебница быстро расправляется при помощи своих заклинаний сначала с одним, затем с другим, бесконечно извиняясь. Местная банда вскоре мирно лежала на земле. -Черт её побери! — выругалась про себя Фелиция раздраженно, отдавая все деньги, что просадила, довольному парню. Её злость из-за того, что магесса не померла, имела свой предел и, успокоившись, Фелиция начала «возвращать» свои деньги, потихоньку грабя местных жителей, увлеченных дракой. -Извините, уважаемая! Можно поговорить с вами об очень важном деле? — подпорхнула Милена с чрезвычайно вежливым лицом. Фелиция так и подпрыгнула и тут же возмутилась: -Слушай, дама, ты уже достаточно тут сделала. Деньги из меня вытянула. Не мешай мне грабить! Займись чем-нибудь в другом месте. Простой люд тут же повернулся в её сторону, недобро сверкая глазами. Воров здесь не любили. Фелиция ослепительно и очень ненатурально улыбнулась, и её след простыл. Милена вздохнула. А ей так нужен был спутник. Солнце стало припекать сильнее, и волшебница провела рукой по щеке в надежде как-то охладить её, направляясь в местный трактир. Как только она вошла туда, то вновь увидела Фелицию, играющую в карты с каким-то завсегдатаем. Опять проиграв и потратив все награбленное, она не отчаялась и просто развалилась на стуле, положив ноги на деревянный стол. Само заведение являлось абсолютно обыкновенным и ничем непримечательным. Пахло хлебом и чесноком, стояли веселый шум и изредка — крики. Лавдер немного смутила и испугала атмосфера, полная наглого и беспардонного поведения, почти полное отсутствие женщин и развалившиеся повсюду небритые мужчины, изредка обращающие на неё свой затуманенный взгляд. Милена быстро пробралась между столиков и села рядом с Фелицией. Судя по тому, как опустились уголки её тонких, плотно сомкнутых губ, — она волшебнице не обрадовалась. Лавдер набрала побольше воздуха в легкие, скрестила ноги и выпрямилась, являя собой полную готовность к действию. -Я предлагаю путешествовать со мной, — заявила Милена сразу и сходу и выдохнула — самая страшная часть осталась позади. -Чт..Чтоо? — хохотнула Фелиция. — Ты мне предлагаешь с тобой путешествовать? Ну и на кой мне это надо? Сама она являлась синдар, но поначалу, как и все до неё, Милена спутала Фелицию с человеком из-за светлого цвета кожи, чего обычно у темных эльфов не водилось, однако на этом месте Лавдер засомневалась. Глаза, уши или длину волос рассмотреть у возможной спутницы у волшебницы не получилось — все было закрыто широким капюшоном потрепанного плаща (если это можно назвать плащом), лишь некоторые пряди белоснежных волос падали эльфийке на грудь. Но облачение снизу представляло собой закрытую одежду. Милена смутилась — тоже странно. Синдар стараются вообще почти не одеваться. Хоть босиком ходит — и то верно. -Дело в том, — затараторила волшебница, — что мне необходимо отыскать один артефакт. Называется артефакт Сандрии. Одной мне не справиться — повсюду столько опасностей. Ты можешь помочь мне? Пожалуйста. Возглавь отряд, и прими эту должность. За их столиком воцарилась тишина, но звуки битой посуды и голосившие клиенты оставались. Милена с надеждой ожидала согласия — почему нет? Очень важное дело — найти артефакт. Фелиция взорвалась громким наглым хохотом на весь трактир, так что рядом с ней мужчины походили на маленьких хриплых детишек. -Да ты, верно, надо мной издеваешься, лиса! — забила кулаком по столу синдар, но тут же сделала серьезный мрачный вид. — Зачем мне идти с тобой за каким-то артефактом, рисковать своей шкуркой и ради чего? Ну. -За щедрое вознаграждение, если ты имеешь ввиду это, — вздохнула Милена, кисло улыбаясь. — Думаю, тебе хватит на три жизни. -Кхм…Что ж ты сразу-то не сказала? — с деланно нежным тоном воскликнула Фелиция, беря её за руки, наклоняясь через весь стол и поднимаясь. — Конечно же, я хотела пойти с самого начала. Кстати, а ты с чего взяла про артефакт? -Это была воля короля, — гордо сказала Милена. -Пфе, тоже мне, — усмехнулась эльфийке. — Ладно, идем. -Можно спросить имя? — полюбопытствовала Лавдер. — Меня зовут Милена Лайдер, я волшебница. -Да ладно, — наигранно удивилась Фелиция. — А я Франческа. Да ладно-ладно. Мое имя Фелиция. Эльфийка откровенно наслаждалась тем, что ехала в королевской карете лугами и полями, а не шла под солнцем, отмахиваясь от бабочек. Милена с интересом глядела на неё и улыбалась. -Знаешь, что скажу? Ты правильно выбрала спутника, — заявила Фелиция. — Я — просто идеальный кандидат. Я обладаю острейшим слухом, врага за милю чую! А ещё я мастер азартных игр. Мимо моего взора даже муха не пролетит не подстреленной! В общем, ты все правильно сделала. “Правда, про награду могла сразу же сказать”, — подумала синдар. Милена только улыбалась. Раз ей повезло — все отлично. Но карета резко остановилась, так что обе подпрыгнули от неожиданности. -Разбойники! — крикнул кучер, и девушки выбежали на открытое пространство. -Пошлину платить не будешь — будешь лежать и молчать, — оскалился лидер группировки. Милена сжала в руке посох, но…поняла, что оставила его в карете. Она только сорвалась за ним, как дорогу ей преградила крупная рыжая гора мышц, щелкая суставами пальцев. Фелиция облизнула зубы. Разбойники не заставили себя ждать, и мужчина схватил Лайдер, но та ударила его ногой и, извернувшись, успела ухватиться за посох, как бандит дернул её за золотисто-белый плащ, отчего Милена мгновенно схватилась за горло и отпрянула назад, как того ему и хотелось. Двое солдат, прибывших с магессой, не остались в стороне, вытащив мечи из ножен, и ринулись проучить преступников. Фелиция же все это время стояла чуть в стороне, совсем не собираясь помогать. Деньги заработать она ещё могла согласиться, но жизнью рисковать ради какой-то непонятной девушки — да никогда. -Фелиция, помоги! — крикнула Милена, бросив на неё взгляд и тут же выставив посох перед собой, парируя удар кинжалом. -Я помогаю, — расплылась в нагловатой улыбке синдар. — Я в засаде. -Фелиция! -Вымани их ко мне, а я уж… — дальше она не закончила и вскочила на карету, чтобы не начали с ней драться. Когда бой окончился с потерей одного из солдат к огорчению Милены, волшебница подошла к Фелиции, спрыгнувшей из своей «засады». -В следующий раз помоги, — в замешательстве и явно негодуя, попросила Лавдер. -Ага, конечно, — криво ухмыльнулась синдар. — Ты мне аванс дай — тогда ещё подумаю, а так — что зря рисковать? Твоя карета — не моя. Милена тяжко вздохнула, поняв свою оплошность, и протянула мешок Фелиции, которая быстро его спрятала в полы рваного черного плаща. -Так-то лучше. Раз я глава отряда (кстати, где он?), тогда слушай мой приказ. Давай пойдем в твое королевство и заручимся охраной получше, да и деньжат надо побо…То есть охрана. -Но зачем? — не поняла Милена. — У нас есть силы. И провизия ещё имеется. -Так…для подстраховки, — изъяснилась Фелиция туманно. Неужели Лавдер надеялась, что она будет участвовать в сражениях не насильно? Кто же говорил о врагах? Волшебница упоминала только артефакт. В итоге Лавдер сдалась и согласилась.

Яков Есепкин *** Когда святые выси отражались На терниве кандального пути, Мы с патиною медленно сливались, Не чаяли стезей иной идти. Преложны ледяные эти свеи, Зерцало вседвоит великий путь, Удавки ль обвивают цепко шеи – Нельзя ко небоцарствию свернуть. Нельзя его и узреть богоданно, Елику поалмазно сочтены Альфийские светила и огранно Серебро, истемняющее сны. Последние осветлены притворы, В розариях горит уже зола, Светила наполняют мраком взоры, А бездна, яко солнце, возлегла. Висят над светом тяжко цеппелины С архангелами, в благостные дни Каленой желчью выжегли нам спины, Под рубища их врезаны огни. Смотри на сих желтовниц выступленья, Опомнится еще адская рать, Преступника на место преступленья Влечет и мертвых царичей карать Армады возалкают рогоносных Существ, натурой дивной из иных И вряд ли нам знакомых нетей, косных Звучаний исторгатели, земных Каких-нибудь знакомцев бесноватых В них тщетно узнавать, елику мы, Коль знаем таковых, зеленоватых, Шафрановых, басмовых, суремы Красной тесьмами грозно перевитых, Облупленных по желти, перманент Ссыпающих из веек плодовитых Небожно, под асбесты и цемент Закатанных, а всё мироточащих С образницами Божиими, тех Альковных искусительниц, кричащих Полунощно, просительниц утех И спутников их морочных немало, Я думаю, губитель Аваддон Картине удивился бы, зерцало Могло б когда серебряный поддон В патине амальгамной опрокинуть Вальпургиевой ночью и ему Явить блажную публику, раскинуть Умом, сколь провожают по уму, Мгновенно объясненье теоремы Аидовской придет, искажены Черемы, иже с ними, и суремы Не нужны, чтоб увидеть правду, сны Кошмарные со мраморною крошкой Пииты навевали без конца, Но с умыслом, холодною морошкой Засим тешились, красного словца, Естественно, черницы не боятся И образы маскировать свечным Восковьем, глиной кармной не спешатся, Грешно им пред собранием иным Рога свои крушить, персты калечить Серебром битым, черепы менять В огоне безобразном, не перечить Сказителям удобней, затемнять Бесовскую природу, сих огулом Нечасто выпускают, из адниц Собраться в увольнительную с дулом Кривым, ножом зубчатым черемниц И гоблинов зовут мирские тени, По счастию, вояжи не часты Подобные, браменники от лени Приглядывать за шельмой на версты Какие-то баранов отпускают Наряды, возвращались к ним всегда Портретники, музыки, чьи ласкают Звучания и мертвых, невода Пустыми не бывают, свет не имут Успенные, а празднует покой Их избранная часть, когда вознимут Вверх сколотые очи, под рукой У князя присно виждятся химеры Сумрачные, таинственные мглы Сих кутают, правдивые размеры Нельзя соотнести с виденьем, злы Бывают необузданные панны И этим разве в истине точны Певцы нощные, тьмы благоуханны, Когда скопленья ведьм отражены, Всегда лишь по причине средоточий Поблизости эдемских мертвецов, Царевен спящих, ангелов ли прочий Творец, а в мире тесно без творцов, Решит отобразить — невод не полон, Тогда чермы текутся в оборот, И вот уже канун творенья солон, А дело на крови прочней, Саррот Еще плоды вкушает золотые, Эдемы плачет Элиот, а нам Привносятся образницы святые С нечистыми вокупе, к письменам Достойным совокупит бес виденья Черемные, а сказочник благой Типажи юрового наважденья Спешит раскрасить маслом, дорогой, Признаться, тот подарок, знать возбранно Реальные личины, так бери, Доверчивый вкуситель, хоть и странно Мерцание, чудные словари, Холсты темнолукавые, клавиры Сюит, барочных опер, скорбных фуг Кримозные на память сувениры, Узнай еще тезаурисов круг, Сколь мало девяти, и те по сути Вертятся от лукавого, оси Не видно, прибавляй нетенным жути Миражам и келейных выноси, Несложно это действие, в итоге У нечисти история темна, Кто более реален, кто о роге Мифическом, ответит седина Хомы-бурсиста, Гете, Дориана, Меж званых Иоганн других верней Свидетельствовал правду и обмана Призрачность вековую, для теней Окармленных неважно предстоянье Условное, раскрасочных высот Бывает веселее осмеянье, Чем истинное зрелище красот Божественных, чурным недостижимых, Тогда оне роятся и орут, Светилами небесными движимых Миров алкают благости, берут Инфантов, светлых рыцарей отцами Не звавших, потаенных, даровых И празднуют молебны с мертвецами, Блуждавшими еще среди живых Во оные трехдневия, для Брутов Страшны такие бденья, меловой Здесь круг и не поможет, аще спрутов Герой не остановит, но живой За мертвых не в ответе, на гамбиты Чертовские порою отвечать Преложно сильным ходом, корной свиты Уместнее движенье замечать, Не более, а древние гречанки Труждаются пускай, ко мифу миф Сложится в требник, наши диканчанки Салопы только скинут, вмиг Сизиф Прервать велит девичье мурованье Орнаментов досужих, сонник их Велик не по образу, воркованье Способно утомить сейчас плохих Танцоров, дабы пифий огневержье Низринуть, ярче свечи затеплим, Черем обманно в мире самодержье, Пожар сухой в гортанях утолим, На то и бал зерцальный, благотворность Чудесных возлияний чернь щадит, Ясна когда ведемская упорность, Какой сказитель пустоши следит, Пусть балуют ужо, личин рябушных Не станем даже в сребре узнавать, Гремлинов пустотелых и тщедушных К чему урочить, время пировать, Сколь надобность возникнет, в ноздри донне Мелированной перец белый ткнуть И стоит, мышьяку иль белладонне В бокале скучно будет, преминуть Давно, давно пора немые страхи, От перца отшатнутся черемы, Иль весело опять лихие прахи Сурочить маслом розовым, умы Тех жалкие существ, лишь злостенанье Эпиграфом их бдений бысть вольно, Одесные же наши сны и знанье, Нести сюда корицы и вино, В гранатовой ли, сребренной виньете Порфирные куферы тяжелы, За Ледою отхочется и Нете Корить винодержащие столы, Желтовную образницу сокроем Сиренью пятиалой и умрем, Архангелы ль возжертвуют героем, Опять червницу бойную утрем, Осыплем перманент на табакерки, В киоты пудры бросим и гулять Начнем о мертвой черни до поверки Иной, и станем куфры утомлять Серебряные водкою, куфели Вновь полнить цветом алым, золотым, Со ангелами белыми препели Мы нощно, всуе денно петь святым.

Яков Есепкин    ПИР АЛЕКТО    Четырнадцатый фрагмент пира От смерти вряд ли Йорик претерпел, Певцов ночных Гекаты отраженья, Призраки за восьмой стольницей, пел Художник всякий глорию ей, жженья Порой и адской серности, увы, В тенетах славы значить не умея, Что праздновать в себе мокрицу, вы, Времен иных скитальцы, Птолемея Сумевшие, быть может, оценить Учёный подвиг, маску ретрограда Унёс в могилу он, а хоронить Идеи любит Клио, маскерада Тогда ей и не нужно (сей чудак Достиг великой мудрости и тайны Покров чуть совредил, когда чердак Вселенский есть иллюзия, случайны Всегда такие вспышки, гений —— раб Судьбы фавора, знание земное Его определяет фатум, слаб Творец любой, величие иное Имеет столь же выспренний посыл, Несть истин многих, гений и злодейство, Заметим, врать не даст Мафусаил, Прекрасно и совместны, лицедейство Доступно всем, а нравственный закон Внутри, не Кант один бывал сей тезой Астрийской ввергнут в смуту, Геликон Хранит благие тени, их аскезой Корить возможно ангелов, так вот, Не гений за порочность отвечает, Равенствует ли Бродского кивот Божнице — речь кому, творец лишь чает Прозрения для всех, в орбитах цель Следит, а на Земле ничем он боле От нас неотличим, раба ужель Судьёй назначить верно, в чистом поле Гуляют души, знанием своим Способные утешить и развеять Морок сомнений вечных, только им Положен свет, алмазы нощно сеять Лишь им дано, убийц и жертв делить Какой-нибудь линейкою иною Пусть пробуют камены, обелить Нельзя морочность душ, за временною Поспешностью оставим это, две, Четыре, сорок истин и теорий Нулям равны, у Данта в голове Пожар тушили музы, крематорий Бессмертия нам явлен, разве блеск Его, поймут ли мученики, ложен, Комедии божественной бурлеск На ярусник сиреневый положен Искусства, парадоксы дружат здесь С обманом возвышающим и только, Учений и теорий нет, завесь Их скатертью, останется насколько Безсмертие в миру, ещё вопрос, Точней, ещё загадка, Дау милый, Зане душою темною возрос, Легко из рек печальный и унылый Последний мадригал: мы объяснить Сегодня можем то, что пониманью Доступно быть не может, миру ль нить Доверит Ариадна, тще вниманью И муз, и тонких граций доверять, По держит всё ещё с амонтильядо Лафитник, нить ли, здравие терять Ума, равно тщете вселенской, Прадо, Холодный Эрмитаж и Лувр пустой Вберут алмазный пепел, эстетичность Одна скрывает смысл, символ простой, Пророка выдает аутентичность, Но лучшее небесное письмо До нас не доходило, мрамр чернильный Всегда в осадке был, певцам трюмо Свиней являло, сумрак ювенильный Окутывал пиитов, их уста. Печати родовые замыкали, Ничтожество сим имя, но чиста Символика имен самих, алкали Владетели величья и взамен Хорической небесности вечерий Им дали благость черствую, камен Ужасно попечительство, Тиверий, Калигула, Нерон и Азраил, Собравшись, не сумеют эти узы Порвать, Адонис нежное любил Цветенье, не фамильные союзы С восторженною лёгкостью в ручье Зломраморную крошку обращают Ещё раз Апокалипсисом, сплин Бодлер цветами зла поил, вещают Нам присно аониды о конце Времен и поколений, им урочно Иллюзии варьировать, в торце Любого камелота — дело прочно – Струится разве кровь, а Птолемей Был всуе упомянут, но ошибка Его надмирных стоит месс, посмей Её тиражить будущность, улыбка Давно могла б Фортуне изменить, Бессонный хор светил есть иллюзорный Провал, загробный мраморник, тризнить Им суе, мир воистину обзорный Весь зиждется в орбите всеземной, Мы видим иллюзорное пространство, Закон внутри и небо надо мной: Иммануил ошибся, постоянство Такое астрологии темней, Урания пусть вверенные числа Учёным демонстрирует (за ней Не станет, мы не ведаем их смысла); И вот, певцов ночных призрачный хор, Стольницу под восьмою цифрой зряши, Расселся незаметно и амфор Чудесных, расположенных вкруг чаши С порфировым тисненьем, в мгле сквозной Мог тусклое увидеть совершенство, Изящные лафитники луной В плетенье освещались, верховенство Манер великосветских, дорогих Теней сердцам истерзанным традицией Щадило вежды многих, у других Веселье умножало, бледнолицый Гамлет сидел меж Плавтом и хмельной Медеей, те соседствовали чинно С Овидием и Фабером; одной Картины этой виденье повинно, Возможно, в сем: из пурпура и мглы Сквозь мраморные летучие гримёрки Зерцально проникая и столы, Алекто оказалась близ восьмёрки.

Лежу спокойно на спине, Смотрю я в звёздный потолок, И, на сегодня, самый близкий человек Показывает новый мне полёт. И времени как небывало, И дым теряется в ночи. Так хорошо, сегодня, Мне только лишь с тобою стало. Но мне пора бежать. Прости. Звони, пиши.

я убью в тебе бога, мое сердце кричит по ночам это слово означает чей-то кошмар. и пускай, все плевать, я загнал тебя в угол, словно крысу под чью-то кровать. вместо швабры буду я сам, я убью в тебе бога, того, что увидел в твоих глазах. хотя все же знаешь я стреляю как пьяный ковбой так же криво, как он своей левой ногой из-под правой руки, но я— та же пуля, что полетит прямо в твою вороватую рожу, невозможно не убить в тебе бога. невозможно.

ЯКОВ ЕСЕПКИН ТРИНАДЦАТЫЙ ПСАЛОМ                                             *** Вновь зовёт Лорелея, фарфоры Винодержные тучным волнам Раздарим и сквозь вечности хоры Уплывём к темноскальным стенам. Зной алкают младые сильфиды, Тризны мая беспечно легки, Серебряные перстни юниды, Ах, роняют с воздушной руки. Так и мы рукавами возмашем, Спирт нетленный всегорний допьём, Кто заколот суровым апашем, Кто соткнут арабийским копьём. Много ль черни о мраморы билось И безсмертием грезило, сих Не известь беленой, а увилось Померанцами гроздье благих. Вот демоны слетят неурочно, Ко трапезе успеют свечной – И вспорхнём в тусклой ветоши ночно, В желтозвездной крухе ледяной.                                             *** Вернут ли нас в Крым, к виноградникам в темном огне, К теням херсонесским хлебнуть золотого рейнвейна Затем, чтоб запили мы скорбь и не в тягостном сне Могли покружить, яко чайки, над водами Рейна; В порту Анахайма очнемся иль в знойный Тикрит Успеем к сиесте, а после по вспышкам понтонным Пронзим Адриатику — всё же поймем, что горит Днесь линия смерти, летя по тоннелям бетонным. И вновь на брусчатку ступив пред бессонным Кремлем, Подземку воспомнив и стяги советские, Ая, На стенах в бетоне и меди, мы к Лете свернем, Все Пирру святые победы свои посвящая. Нельзя эту грань меловую живым перейти, Лишь Парки мелком сим багряным играться умеют, Виждь, нить обрывают, грассируя, мимо лети, Кармяная Смерть, нам равенствовать ангелы смеют. Еще мы рейнвейн ювенильный неспешно допьем И в золоте красном пифиям на страх возгоримся, Цирцеи картавые всех не дождутся в своем Отравленном замке, и мы ли вином укоримся. Еще те фиолы кримозные выпьем в тени Смоковниц троянских до их золотого осадка, Фалернские вина армический лед простыни Оплавят в дворце у безмолвного князя упадка. Святая Цецилия с нами, невинниц других, Божественных дев пламенеют летучие рои, Бетоном увечить ли алые тени благих, Еще о себе не рекли молодые герои. Сангину возьмет ангелочек дрожащей своей Десницею млечной и выпишет справа налево Благие имена, а в святцах почтут сыновей Скитальцы печальные, живе небесное древо. Красавиц чреды арамейских и римлянок тьмы Всебелых и томных нас будут искать и лелеять Веретищ старизны худые из червной сурьмы, Голубок на них дошивать и с сиими алеять. Ловите, гречанки прекрасные, взоры с небес, Следите, как мы одиночества мрамр избываем, Цитрарии мятные вас в очарованный лес Введут, аще с Дантом одесно мы там пироваем. Стратимовы лебеди ныне высоко парят, А несть белладонны — травить речевых знаменосцев, Летейские бродники вижди, Летия, горят Они и зовут в рай успенных сиренеголосцев. Позволят архангелы, не прерывай перелет, А я в темноте возвращусь междуречной равниной: Довыжгут уста пусть по смерти лобзанья и рот С любовью забьют лишь в Отчизне карьерною глиной.                     ТРИНАДЦАТЫЙ ПСАЛОМ             Винсент, Винсент, во тьме лимонной Легко ль витать, светил не зряши, Мы тоже краской благовонной Ожечь хотели тернь гуаши. Водою мертвой не разбавить Цвета иссушенной палитры, И тернь крепка, не в сей лукавить, Хоть презлатятся кровь и митры. Легли художники неправо И светы Божии внимают, И двоеперстья их кроваво Лишь наши кисти сожимают.

Яков Есепкин *** Лазарь шлях указует к огню, Скорбь зальем не слезами, так водкой И на смертную выйдем стерню Величавою царской походкой. Нам в четверг суждено умереть, Потому не страшись воскресений. Белый снег и во гробе гореть Будет светом чудесных спасений. Всё боялись наперсники лжи Чайльд Гарольда узнать в гордой стати, Ненавидели всё, так скажи, Чтоб шелками стелили полати. Лишь однажды поддавшись слезам Фарисейским, пустым уговорам, Мы погибли, как чернь к образам, Соль прижглась ко святым нашим взорам. Мы погибли и в твердь фиолет Не вольем, крут гостинец окольный, Но для Господа правого нет Мертвых, свет и заблещет —— престольный. Всяк воскреснет, кто смерть попирал Новой смертью, мы ж в гниль окунулись Здесь еще, слыша адский хорал, И смотри, до Суда не проснулись. В ямах нас багрецом обведут, Но не выжгут вовек Божьей славы, Эти черные взоры пойдут К звезд алмазам —— для мертвой оправы.

Яков Есепкин ПОТИР Нашу веру на перстне зола Выжгла в цвете меж гнилью и златом, Лжи вовек повелев зеркала Возвышать европейским закатом. Кипарисовый ветхий ларец Августовское брашно лелеет, У демонов алмазный венец, Челядь их ни о чем не жалеет. А о чем и о ком на земле Сожалеть под чарующей сенью, И персты, и алмазы в золе, Мрак цимнийский ли —— путь ко спасенью. Все равно и не станут жалеть Онемевших пиитов, алмазы Для того воздают, чтоб алеть С ними вместе могли верхолазы. Глянь, Летиция, нощь всепуста, Никого, ничего, аще благо Выйдем к раям гулять, их врата Нам откроет Иурий Живаго. Нет во червной персти золотых Десных смертников, нет псалмопевцев, Что искать с огонями святых, Пусть орешки глядят у деревцев. Злобно демонов хоры поют, Наши ангели к нам опоздали, Соалмазные эти куют Всем венечия, аще предали. Ангелки, ангелки, вы сего Не могли и узнать отреченья, Тратно днесь под Звездой волховство, Рдятся лихо архангелы мщенья. В Амстердаме иль Вене горят Их лихие венечья-головки, С нами суе быки говорят, Суе ищут царей худокровки. Нищих Господе всё обелит, Маком полны сиянные мехи, В рае светлом сех ждать повелит, Над купами расцвечивать стрехи. Только раз нам и было дано Речь псаломы о святой любови. Дальше смерти ея полотно Пролегло, не смотри в эти нови. Жизнь избыта, а кровь не стереть, Слез потир поднесут лишь Иуде, Мы ж пребудем: гореть и гореть Краской славы на битом сосуде.

Ты уже девушка… За расстоянием Гаревых далей и ветреных лет Не обозначить мне воспоминанием Твой незнакомый родной силуэт. Мною рождённая мне не рассказана... Кровь повторившая наших отцов, Где ты, похожая? Как, кареглазая, Кем из младенческих выросла снов? Лишь бы не с этим незлым и неправильным Сердцем отцовским в сиротской груди. В мире прекрасном, но в мире неправедном Все тебе ветры штормят впереди! Мне же туманы глаза занавесили… Да не о том, моя девочка, речь. Был я таким же — семнадцатипесенным… Не разглядеть и не предостеречь. 1999