Блоги

Яков Есепкин Меланхолия Сто тридцать пятый опус Мы протянем, протянем цветки, Хоть кровавые эти ружницы Иисусу, были высоки На крестах и за то стались ницы. А нельзя нас теперь и подъять, Всуе ангелы будут стараться, А начинем чрез смерть вопиять, Станут званские к нам собираться. Улыбнется Христосе в ответ И перстами букетики тронет, И прельется багрянцевый свет Со распятий, и в гробах утонет.

Свою правоту мы любим больше любой правды. Иногда мы завидуем тем людям, которые не прочь оказаться на нашем месте. Нас понимают (приблизительно) в той же мере, в которой чувствуют нашу (зубную) боль. Искореняя свои недостатки, помни, что твои достоинства имеют с ними общие корни. Если ваш кот вылизывает сметану, это значит, что он любит сметану вообще. Если ваш любимый целует вас, это значит, что он любит женщин вообще.     «Я мыслю, следовательно, существую» Какая глупость! Деревья совсем не мыслят... и существуют себе.     При виде атеистов становлюсь верующим, а при виде верующих — атеистом. Даже самые тяжкие мысли витают в воздухе.     Я мыслю, следовательно...    делать мне больше нечего. Антип Ушкин

Яков Есепкин Меланхолия Сто десятый опус И не видно светил золотых, Источились огни и реченья, Всуе трауром красят святых, Мы и сами лишенны свеченья. Как теперь нас, Господь, и спасти, Не вознесть от крестов и распятий, Так и будемся рдяно тлести, Птах неволить кровавостью платий. Станут черные ль звезды ясны, Узрят ангелы — благости деем, Преувиждят, сколь мы взнесены, Сколь во трауре огненно рдеем.

каждое утро, выходя из дома, я пялюсь в небо, рассматривая звезды, в принципе, я не очень романтичен и мог бы не делать этого вовсе, но это аналогично детской привычке сосать пальцы и обжираться сосульками каждую зиму. это звездное небо— моя пилюля, микстура от всего на свете, лекарство от жизни (если хотите). и я должен признаться, что, наверное, с самого детства, Альфа Центавра звала меня на пожизненное соседство.

темной ночью, когда воет луна за окном, я тихонечко пересеку наш старый двор, волоча за собой рваное знамя. не скажу тихо слов, мол, смотри, дорогая, вернулся с войны, незачем врать, ведь мы с тобой точно знаем, никуда я не возвращался. я бежал. трусливо, быстро, бросив все, что с такой помпой защищать отправлялся, и теперь, когда от дома остался только фундамент, когда нет угрозы укоряющего взгляда, я вернулся домой, тогда, когда над двором опускаются темные тени. лишь теперь, когда от смеха остался лишь звук, когда мои рыжие волосы побелели, я признаться должен себе, что был к участи такой не готов— к роли труса, не ставшего храбрым трупом.

уже давно никому нет никакого дела до слов, что я сказал, дел, что я сделал и как это сделал, с кем танцевал, с кем целовался и было ли это все вообще или же приснилось мне или кому-нибудь другому. посмотрим правде в глаза— мы все: как ожившие сны, свои, чужие, певчих птиц или жутких чудовищ, но это не меняет положения дел. никому нет никакого дела...

открытые веки— косплей на Балора, сегодня я вновь продолжаю жить богом, мне надо за очень короткое время сменить передачу и нажать на свой внутренний тормоз. ошибка— это когда ты не можешь жить, не потому, что так захотел, а потому что больше просто не можешь. дикость— это не варварские обычаи, а озверевшие люди. я разгоняюсь, с разбега влетаю в чужой шкаф (не переставая при этом думать), возможно, я вынырну в какой-нибудь Нарнии, Австралии, Океании или даже вылезу из сида в Ирландии, не потому, что дико люблю играть в прятки, просто это мой идиотский способ замедлиться, как слезы Шолотля— способ отказа. мне нравится выпадать, выдвигаться и снова исчезать, самоутверждение —на первый план, месть пойдет по второму кругу, и, когда эти двое на холме прокричат, я снова во сне увижу Луга.

Книги-книги-книги. Я снова убегаю в книги от слов о том, что я погасла. От собственного безразличия, обрывков мыслей и чужих неоправдавшихся ожиданий. Лоно из которого я вышла, снова как родная мать принимает меня. "Я скоро уеду в Локхайм" — слова из стихотворения Белянина. Вот только у меня кроме Локхайма тысячи миров, где я незримой тенью наблюдаю за происходящим, теряя интерес к реальности с её деньгами, болезнями, обязательствами, руганью и прочими прелестями жизни. Устала. Я никогда не умру. Просто уеду в Локхайм... Туда, где ландграфа по-прежнему ждёт королева. Та, что любит меня, а я, бродяга и хам, Не ценю этого, а вечно гляжу налево... Иду вообще вправо, наперекор себе. Благо о собственный меч порезаться невозможно... И если что-то меняется в моей судьбе, То уж, как правило, не вовремя и безнадёжно. Какие письма... закаты... холсты и цветы С равновеликой ценностью будут закопаны в глину. Никому не хочу завещать своей немоты, Но... все книги — дочери, все картины — сыну! Рано не рано, но есть ощущение,что пора Всем раздавать серьги — сестер у меня много... Багряной жемчужиной катится с ангельского пера Моя земная и яркая прижизненная дорога! Не торопите, я знаю время и знаю срок. Мы ещё успеваем наговориться друг с другом, Но вся поэзия — это итог строк А в конце её, что показательно, лишь пустота и вьюга...(с)

Яков Есепкин Меланхолия Сто третий опус Всекрасно же алмазам гореть На коронах царей убиенных, И железами их не стереть, И не вынуть из терний сотленных. Востекут золотые ручьи, Истемнятся пустые узоры, Молвят ангелы — это ль сии Венценосные в смерти уборы. Яко, Господи, нас не спасут И преложны лазурные троны, Хоть во крови пускай отнесут К небоцарствиям эти короны.

лопаюсь при каждом неосторожном нажатии, с тихим хлопком, как хорошо надутый воздушный шарик или как чужие сны. лопаюсь, едва подпрыгнув или сделав любое неосторожное движение, на две части, как перезревший плод, в ритме стука пассажирских колес. лопаюсь от любого прикосновения, словно вздувшаяся мозоль, все забрызгиваю своим накопившимся мнением и суеверием, что, впрочем, совершенно не в счет.

светлая и ясная голова это так сложно. из-за маленького веса, недосыпа, нехватки сахара и прочих, прочих факторов мне очень сложно распределять информацию по клеточкам своего серого мозга. возможно, это из-за нехватки того воздуха, который я называю свободное время, но, даже если я буду питаться им досыта, не факт, что я сумею полностью сосредотачиваться более, чем на одной цели.

вот бы вылечить бесплодие у своих собственных стихов, вот бы вылечить свое собственное творческое бессилие, избежать всех повторяющихся рифм и паразитов-слов, исправить все, что плохо написано. а до тех пор рука упрямо выводит: "этого персонажа зовут (вставьте имя)" "этого персонажа зовут (мое имя)". я жду получения медицинского диплома, но не уверен, что это поможет мне вылечится и перестать быть двумерным.

стать сильнее, быстрее, свободнее, чуть проворнее, чуть поворонистей, чуть полегче, чем был да чуть радостней, позабыть про весь быт и усталость всю, стать успешнее, совершеннее- вот и все, что осталось мне.

—Вы принесли самую хорошую плату, какую когда-либо платили ха убитого воина или еще заплатят. Но это не вся плата. Где вертел? Да и на горе вы еще не кричали. Луг Длиннорукий. Из саг о детях богини Дану Солнце в твоих волосах, моя смерть, И от радостной близости крови кривится лицо, но как будто бы это не видят — ты смотришь на море, Где девы, внизу, под водою, смеются и жарят на вертеле Мясо без запаха, ты обернулся, сказал — "принеси мне" — губами, налитыми темною кровью фоморов. Руки твои не белей, моя смерть, Не белее моих, но я сам расстегнул бы булавку плаща, разорвал бы я сам на себе красновышитый ворот. Если тебе не по нраву мой выкуп, так выбери кровь или сердце; Блестит под ногам — поднял — это просто ракушка, но глаз твой был черен насквозь, о убийца Балора. Сам я смотрел на тебя, моя смерть, Будто полный презрения, ненависти и презрения, смерть моя, та, что познаю я скоро. Где же душа твоя бродит, взгляни на меня и ответь — Но душа, и твоя, и моя, так темна и так тягостна, как и вода разрушающего берега непрозрачного моря. www.diary.ru/...

что это за тридцать секунд разницы между прибытием и отбытием, отплытием и небытием, между мной и тобой расстояние вполне измеряется временем, и светофоры визжат в припадке оргазма каждые полминуты каждые полдороги. понастроили бетонных коробок, не пройти ,не проехать, не пробежаться, как смешно признавать, это мой родной город- словно вечное отражение в луже-асфальте. что за тридцать секунд, что не могут исправить все ошибки прошлого, настоящего, будущего, что не могут вернуть всех персонажей что были так легко мною заброшены? что за тридцать секунд, их хватает только на удовольствие для светофоров, впрочем, даже, кажется, это главное, для последующих просьб, увещеваний и уговоров, преимущественно себя, чтобы сделать что-нибудь новое, чтобы не пахло весной, а запахло, наконец, поездом.

когда я вырасту, когда я перестану думать, что жизнь— это что-то иное, чем просто течение времени и каждодневная забота о будущем, когда я отложу в сторону бумагу и карандаш и стану делать все так, как положено, пожалуй, возможно, и даже чуть-чуть вероятно, что я, наконец, успокоюсь и всем вместо меня вдруг станет отрадно. ведь пока я летаю, как полоумный, на кончике копья Сетанты, и бегаю за тенью буйного Луга, не видать мне покоя, в этом вся правда и вся моя скука.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот двадцатый опус Нам Христос золотые слова Полагал, расточаясь во крови, Как церковная вера мертва, Мы соидем алкати любови. Буде истинно слово горит И Христосе возжалует чадов, Он тогда нашу святость узрит, К нам прельется и цветь вертоградов. А не станется краски златой, А кровавые лики сотлеют, Низойдем от иконы святой – Мертвым крови елико жалеют. Шестьсот двадцать первый опус Тяжело и вовек премолчим, Затупятся ль холодные косы, С голубых рукавов источим Васильковые темные росы. Не могли ото пиршеств земных Упасти хоть лазорные крошки, Так у ангелов красок иных Мы не спросим: горите, волошки. Сколь небесную цветность алкать Изжелают цари в Назарете, Будут мертвых певцов окликать – И тогда мы явимся во цвете.

Когда на твою искренность тебе отвечают "да ладно, тебе же по@уй, к чему притворство?" остро хочется утопиться в зелёном чае. Почему в чае? Потому что он честен и ни чем не притворяется. Его путь честен. Семя на неизвестной китайской плантации прорастает в чайный куст, затем безымянный китаец соберёт листочки с верхушки этого куста, бережно скрутит их, высушит и отправит на фасовку. После фасовки чай пройдёт огромный путь из Китая по просторам нашей необъятной родины, чтобы в конце концов оказаться в моём заварочном чайнике и превратить воду в чай. Но, что важно, он был и будетё чаем. Без притворства. Я хочу утопиться в зелёном чае.

сменить номер. распахнуть души покровы, исправить ошибки прошлого, настоящего, будущего, солнца, луны, неба, всех, кого знал и всех, кого среди друзей отродясь не было, пятого, десятого, жертв чужого распятия, расшестия и разбитого, сведенного с ума и преданного, озадаченного, покалеченного, солнцем обгаженного, ветром умытого. снять бы со всех оковы сна, а потом со спокойной душой, чтобы все вновь по новой, чтобы никто не узнал. сменить номер...

у меня здесь ничего не вышло. прошлое не вернется ко мне, нет ,нет, прошлое не стучит в мою облезлую старую дверь, о нет! сколько бы я ни извел деревьев, превращенных в листы бумаги, и жертв чернильных камней, тех, что так похожи на кляксы, ничего не изменится. у меня никогда не получится стать чем-то большим, чем мои слова, чем-то более ярким, чем книжный персонаж. ничто не отнимет мои песочные часики, они висят в моей грудной клетке, вращаются против часовой стрелки, заменяют мое сердце (давно намотали на свой перешеек), исполняют роль текущего положения вещей. когда я встречаю кого-то из тех ,к кому ехал в этот город, они меняют свое положение (вверх-вниз) чаще, чем в одну-две секунды. у меня здесь ничего не вышло (можно плакать) никогда не смогу стать больше, чем человеком (можно смеяться) наверное, мне просто хватит слушать истории о тех, кого я знаю в лицо.