Блоги

дождь из твоих глаз смешался с грязью, милая норико, ты как была глупой, так ей и осталась.

Азип Легко потеряться в себе Азип долго скитался по пустыне, прежде чем нашел, наконец, своего барана. Но не любил он это глупое, неуклюжее животное и бранился по дороге: — Безмозглое копытное! Знать, беспечно прогуливается где-нибудь за сотню миль отсюда на лужайке, а я вынужден искать его, истаптывая изнемогшие ноги. … Пустыня — это бескрайность, неизменность. Неизменность часто доводит до отчаяния, и тогда появляются миражи. О это чудо воображения! Не будь его, пустынники, став жертвой беспощадного солнца, так бы и не утолили жажду холодной водой из ледяных колодцев. Только, казалось, Азип заслышит блеяние за песчаным бугром и преодолеет его, как перед ним снова возникали песчаные дюны. И так без конца. Азип совсем уж было потерял надежду и теперь даже не всегда шел в ту сторону, откуда доносился звук: он поворачивался в обратную сторону и взбирался на взгорки, решив обмануть судьбу, и, конечно, ничего не находил. Однажды Азип все-таки увидел барана, мирно пасущегося на маленькой зеленой поляне и пощипывающего траву, но повернулся и побрел в другую сторону. Он решил, что это мираж, что пустыня опять решила сыграть с ним злую шутку именно тогда, когда силы иссякли. Так и сейчас бродит бедный Азип по пустыне и тщетно ищет своего барана.

Монго и луч солнца Уж Монго часто представлял себя ползущим по золотым бескрайним пустыням. Белое солнце освещало пески ослепительным блеском в его грезах. Но когда Монго размыкал веки, то всегда видел одну и ту же картину: жирные канарейки перепрыгивали с ветки на ветку, сотрясая все дерево, единственное дерево, что росло здесь, в степи. Приметив гусеницу, они не кидались на нее, а, замерев, только двигали зрачками, наблюдая за зеленым мохнатым телом. И уловив, как ползущий паразит беззаботно млеет, наевшись листьев, они презрительно клевали его в голову. Поведение гусениц оскорбляло канареек. Монго был стар и целыми днями дремал под тенью единственного дерева в этой степи. Однажды луч солнца протиснулся сквозь листву и разбудил ужа: — Почему ты не веришь в золотое солнце пустынь? — У меня есть бог. Он велик, — сказал Монго. — Зачем мне другой? — Но ты не можешь уйти туда, куда мечтаешь, о чем всегда думаешь, — ответил луч. — Ты живешь в чужом мире. — Уходи, — сказал Монго. Луч исчез, и стало совсем тихо. Уж снова задремал. Он улыбался во сне. А канарейки тучей нависали над ним, вращая зрачками. Сейчас они казались больше.

Они вытащили Джека за его тень и протащили по лужам, собрали на его тело всю грязь и пришили к асфальту, используя вместо швейной машинки капли дождя. Джек больше не нужен. "ни за что и никогда не давай поднять голову своей тени!" Джек, ты знал это лучше, чем я, Джек, ты знал это лучше чем все, кто не смогли, не захотели и не сумели удержаться на краешке под козырьком, чтобы ни на один сантиметр их тела не упала ни одна капля стирающего все мысли дождя! ни одна ледяная капля. ни одна. они взяли Джека и вытащили наружу за торчащий краешек тени. собственно, сам Джек был им не нужен, он был им до лампочки, просто они так захотели, и лезвием из капель дождя, возможно, самым острым на свете они провели операцию по ампутации самой важной части тела бедного глупого Джека. отныне без тени доживать ему все свои оставшиеся 23 века из положенных шестидесяти или пятидесяти. всегда следите за своей тенью! вдруг она поможет из вас душу вытрясти? или же сделает вас для чьих-то планов мишенью? продолжайте следить за своей тенью. они взяли Джека и вытащили наружу, вслед за своей тенью. правда, там, где в городе орудует Доктор Дождь, нет никакой жизни для самой стойкой тени! и даже, если Тень поддержит стойкий брат солнца фонарь, его усилий не хватит, чтобы удержать в ней остатки жизни! а это значит, что кто бы ни был их мишенью, каково бы ни было время, средства, орудия мести и цели, дождь отрежет все, что могли мы сказать от нашего языка, и отныне и навсегда мы рискуем навсегда лишиться своей собственной тени, не поднять вопросов о языках, о тенях, о мечущихся мыслях в обалдевшей голове Джека-без-Тени, не поднять победно рук, не отбросить прочь зонтик с победным криком, не умчаться под дождь с диким визгом от переполняющего восторга, не стать добровольной жертвой хирурга холода, ведь нам по пути введет анестезию добрая медсестра! по имени дождь. знаешь, они взяли Джека за его тень и вытащили наружу, дождь вымочил его за считанные секунды. я видел это своими глазами, прижавшись носом к оконному стеклу, избитому ледяными каплями дождя.

я хочу нарисовать клерка чтобы строгий костюм скучное лицо офисный планктон чтобы шаблон занял все пределы чистого листа чтобы жизнь героя была неимоверно скучна, а я смотрел, как в его лице отражается вся последующая жизнь моих окружающих брошенных мною так безжалостно на половинке суши у моря. "осадков не ожидается" и никогда не будет в поле зрения моего героя никаких волнующих событий чему он несказанно обрадуется. я хочу нарисовать такого героя вот только рука не поднимается лишь только Бэзилы Силы у меня получаются

Яков Есепкин На смерть Цины Четыреста двадцатый опус Подвенечные платья кроты Сотаили для моли в комодах, Цахес зол, а пурпурные рты Шелкопрядов толкуют о модах. Се камелии, нежат они Дам бальзаковских лет и служанок, Тайно Эстер манили огни К юной Кэри от вей парижанок. Источись, вековая тоска, Нас оплакали суе теноры, Падшей оперы столь высока И лиются под ней фа миноры. . Четыреста двадцать первый опус Тайной вечери бледных детей Берегут фарисеи теченье, Вьются локоны близу ногтей, Свечки смерти вершат обрученье. Орлеанскую деву любить Розокудрым вольготно амурам, Разве детки венечных убить И могли насмех угличским курам. Бьют начиние, трюфли едят, Пьют не чокаясь фата-морганы, И кровавые тени следят В царских операх Юзы и Ханы.

В аллеях золотого парка Голубизна небес светла, Как блеск последнего подарка От уходящего тепла. Как будто длится расставанье — Но не на год, а на века, — И эта прелесть увяданья Душе мучительно сладка. Душа во мне, как теплый камень, Нагретый солнцем для других, Но не становятся стихами Виденья мыслей золотых. И седина уже со мною, Настанет зимняя пора, Замерзнут мысли под луною В холодном блеске серебра.

"В раздумьях корю себя снова и снова: За что буду венчан, потом коронован? Зачем мне богатства с такого родства? Подстава, по-моему, это, подстава, Что против меня, моего естества, Сжигатель живого во мне и отрава. Другие кричат, что судьбой поцелован, Но я же в цепях ДНК весь закован. Одной лишь фамилии яркая слава И скопища тех, кто её оплевав, Выходят на площадь на праздник державы, Под свисты такой же вопрос мне задав. Да я бы ваш гул поддержал слово в слово. Потише! Мне что вас стрелять на дворцовой?.. Подстава, по-моему это, подстава!", — И принц произнёс чуть дыханье сдержав, — "Готовсь! Пли! Бля... Виват Королю и Отечеству Слава!", — Народ побежал врассыпную стремглав. Без жертв обошлось, но народ рвался в бой     Повторялся сюжет, без смертей, но с пальбой. Для смеха на площадь все эти визиты Народ повторял, чуть меняя состав, А в целом массив от голов до элиты Являл бунтаря и раба некий сплав. Раз в год, а потом почти раз в полгода Как в цирк приходила туда часть народа. А принц, гуманизм тренируя по новой, Себя шельмовал за наследство сурово: "За что я совсем не Булат Окуджава, К народу мне как же найти переправу?". Меж тем по субботам, хоть стой, хоть ты тресни, Про принца там пели похабные песни. .... Прошло восемь лет и надел он корону. Галдят за окном толпы из недовольных. Двух личных солдат теперь два миллиона, А взамен холостых боевые патроны. (А. Варской) (v)

мой дождь меня успокаивает, мой дождь меня поддерживает, мой дождь меня укрывает, мой дождь не мое отражение. и, хотя половина окружающих думает, что я— только то, что мной разговаривает, мой внутренний дождь меня поддерживает, и самое главное— улыбает

мне хочется, чтобы со мной случился дождь и смыл с меня все имена и чтобы список подобный запискам на салфетке список имен что я слышал-читал-писал или же просто придумывал при соприкосновении кожи, на которой они проступают писанные самыми прочными чернилами в мире при очень повышенной влажности наконец-то исчез! оставив меня без своей исключительной важности мне хочется чтобы во мне случился дождь и каждый кто посмотрит в мои глаза увидит работу дворников

В каждом окне по несчастной судьбе, в каждом горящем мечтами окне. За каждыми шторами, штопор в вине, пролитом красном вине на столе. Многие комнаты тускло блестят, кто-то не спит, свет едва погасив. Девочки ищут в окошках ребят, с похотью грустно елозя курсив. Александр Варской (v)

живет в москве добрый человек — игорь федоров. поэт. стихи пишет. вот про хомяка. На смерть Х. Умер хомяк. Умер во сне. Не объяснил, почему. Вечером был бодрый вполне, Утром гляжу — не пойму: Умер хомяк. Что за дела? (Ладно уж, скорбь, помолчи!) А за окном Пасха была — Люди несли куличи. Яйца несли. Пасха была! Муха долбилась в стекло. Как хорошо — дочка спала — Можно сказать, повезло. Я ей скажу: «Он убежал. Дырку прогрыз — и пока!» Мне самому, знаешь, как жаль Маленького хомяка. Вот такой он был: avtor.in/...

Яков Есепкин Камерная музыка. Фуги Кто к небу кубки славы поднимал, Повержен, твердь усеяли шеломы, И латы лишь воитель не снимал, Срастивший снегом наши переломы. Печальна ль участь мертвых вояров, Благих любимцев неба молодого, Успенных ныне, бязевый покров С себя еще не снявших, от второго Пришествия свободных и вполне Владеющих и памятью, и зреньем, Державной воли пленников, зане Рекрутами их видели, смиреньем Довольные честным, временщики У власти, а молчащие витии Обман благословили и полки Леглись, смертозовущие литии Давно звучали в царствиях теней, Живых и мертвых львов теперь забыли, Чреды их ангелами вдоль огней Понтонных нощно выведены были В парафии святые, елико Не имут сраму чести и таланта Невольники мертвые, велико Труждание их даже для атланта, Готового небесности держать, Смущая тьмы пигмеев немородных, Хотя со львами вместе ублажать Не стал и он бы слух жалкоугодных Друзей коварных правящих семейств, Царских фамилий спутников лукавых, Властей всепредержащих, фарисейств Затронных охранителей неправых, О них лишь потому упомянуть Пришлось, что были парии воспеты Сие, могли при случае блеснуть Известностью семейства, а поэты Времен своих, вхождение во власть Иль связи с ней считавшие за марку Избранничества, пели им восласть Пустые дифирамбы и подарку Такому были обе стороны И рады, и премного благодарны, Одни таили мерзости вины, Другие оставались небездарны, А тождество подобное всегда В истории находит примененье, Не стоит, впрочем, нашего труда И времени прозрачное сомненье Готовность благородно разрешить, Иные, те ли правы ли, не правы, Не нам теперь суды еще вершить, А здесь опять найдутся костоправы, Какие ложи вправят остия, Костыль ей экстатический подставят, Иди себе и вижди, а семья Помазанная, если не избавят Ее от злолукавых этих свор Урок и обстоятельства, до гроба Крест связей тех и будет несть, в фавор Чертей вводя, чарующая злоба Их может главы царские вскружить, Безумье выдать за пассионарность, И как оборотней сиих изжить Не ведает порою ни бездарность, Ни истины оправдывавший жрец, Ни вечности заложник посвященный И с милостию царскою борец, И знанием напрасным удрученный Философ, чья утешная рука Бумажные турецкие гамбиты Легко тасует, царства и века Мешая меж собой, одною квиты Ошибкою оне, пугать ли им Хоть легкостью такой необычайной Царских сирен, о том не говорим, Сказать еще, по прихоти случайной, А, может, по умыслу, но иных И более достойных вспоминаний Извечных парвеню и неземных Скитальцев, и творителей стенаний, Кошмарных восстенаний мастериц (Держать их на заметке нужно вечно), В свиней, черных изменою цариц, Спокойно обращавших, бесконечно Сих париев не будем исчислять, Но скажем, их в истории и теней Скользящих не осталось, выселять, Гляди, из рая некого, от сеней Шафрановых и терпкостью своей Лишь с винами бургундскими сравнимых, Лиется, Марсий, свежесть и, ей-ей, Еще псаломов, Господом ревнимых, Мы сложим звуки дивные, в одну Визитницу прелестно их составим, Камены зря несносную цену Побить стремились, буде не убавим Теперь ее, одне лишь небеса Внимать способны будут псалмопенье, Еще мертвые наши голоса Услышит не подвальное склепенье, А небо, хорошо иль ничего О мертвых и нагих, и об убитых И ведемами проклятых, того, Что зреть далось в терниями совитых Червовых кущах нам, не перенесть Вчерашним и грядущим небоборцам, Варварские музеи аще есть На свете этом, резвым стихотворцам Туда спешить быстрее нужно, там, Быть может, хоронители блажные Лелеют кисти наши и к щитам Тяжелым крепят бирки именные, И в сребро недокрошенных костей Глядятся, как черемы во зерцала, Гербовники временных повестей Листают, наша кровь им премерцала Единожды оттуда, блядей тще ль Сейчас терзает цвет ее укосный, В крысиную оне хотятся щель Завлечь бесценный светоч небоносный. Восчаяли мы верою святой Смертельное вино сиих разбавить, За то и рассчитаемся тщетой, Ошибку эту, Боже, не исправить. Приидет Демиург ли ко Отцу, Велит ли Тот оспаривать глумленье, Мы ж сетовать не будем, по венцу Всяк имеет, вот наше искупленье. Блаженствуют во лжи временщики, На балованье отданы свободы, Ко жертвенникам клонит кто штыки —- На смерть одну слагающие оды. Расплатятся еще за срам потех, Нет роз в гробах, не было и любови, Пускай виждят Колон, он полон тех Розариев, горевших вместо крови.

(((::::::

Мой хомяк, похоже, умирает. Дала ромашку из пипетки, а она сипит и кашляет. И только одна ветклиника ответила, да и в той ветврач в отпуске оказался. Сижу, реву...

эта идея не моя, эта идея далеко не новая. кто-то начал писать на салфетках еще тогда, когда я ростом был меньше своей табуретки. все старые мысли все еще считаются новыми, на свете нет ничего короче человечьей памяти, и знаете, все же, несмотря ни на что, салфетки бумаги удобнее— гораздо удобнее.

Яков Есепкин *** Слезами изольется мор-трава, Пойдем сердечки чермные сбивать, Пустые заломивши рукава, Ко Господу их станем воздевать. И что по убиенным голосить, Вдоль крестного пути лежат оне, Хотят живой водицы испросить, Залити жажду чадную в огне. Но, Господи, залить ее нельзя, Неможно человеков обмануть, И где ж та наднебесная стезя, С которой мертвых чад не повернуть. Влачимся мы, изморно колеся, Собак оголодавшихся жалчей, Чрез скудные призорники неся Беззвездие сиротское лучей. И встретятся нам ангелы в пути – Горящие терничные столпы, И чадам, невоскресшим во плоти, Омоют преточащие стопы.