Блоги

эта осень ознаменовалась моими первыми джазовыми фестивалями, но и до них всё способствовало тому, чтобы я сильнее подсел на джаз.
Несколько исполнителей:

Chet Baker — что-то класическое, неинтересное с трубой)) (Ева, даже не спорь

Imperial Swing Orchestra — Просто боги!! К сожалению, нарыл только два альбома. Это нечто от класического джаза до рок-н-ролла, проще говоря, это Свинг ( не путать с обменом сексуальными партнерами между семейными парами)). Вещь настолько драйвовая, что мне хочется пойти на уроки нанцом под рок-н-ролл)) Под песенку "Hop Skip and a Jump" я перемещаюсь подпрыгивая))

Voo Voo — впервые услышал на Джаз КоктеБЛЕ, правда немного, эти 10 минут, что я их слышал меня впечатлили на поиски их творчества в мп3. Как уже писал в каком-то посту — это именно осенний качественный джаз (хотя он не может быть не качественным)) Собственно, слушайте, и вы получите массу удовольствия!)

Что ещё? можно втулить сюда ещё Oi Va Voi — всё тот же Коктебель, правда я их не слышал вобще, но было жутко интересно кто они. Это world music, первый альбом меня впечатлил, как когда-то Transglobal Underground, всё остальное надо ещё прослушать пару раз, чтобы было и под настроение и ничего не отвлекало.

Ну и Нино Катамадзе! Тут говорить\писать не стоит, ибо... Вот песенка для прослушивания, под которую я был в трансе на Blue Bay фесте минут 10 :

---

если не ошибаюсь, то в октябре проводится день подсчета птиц, лет надцать назад мы даже писали сценарии для дня птиц, а потом гуляли на природе и тупили в небо, считая птиц по определённой формуле.
 

Итак, из недавно прослушанного:

Mum — господи, словами не описать, но попробую. Сказочно-волшебная исландская музыка с девичим вокалом, больше похожим на детский. По стилю чёрт зна что)) Смесь электронного эксперементала, эмбиэнта и пост-рока. Это максимум, что я могу выдавить по описанию. ибо это просто надо слушать!))

Новый альбом Marilyn Manson — The High End of Low. Поговоривают, что это уже Менсон лайт, но мне всё же понравился альбомчик, есть ещё порох в пороховницах, но его, конечно, становится всё меньше) Почему-то задел трек без названия под № 15))

Последний альбом Placebo — 2 раза засыпал при попытке послушать. Не впечатляет.

Bob Dylan "Highway 61 Revisited" —ну тут я уже писал про дядьку. Это мой саундтрек для автостопа, да и название подходящее Песню Like a Rolling Stone хочется ставить на репит)) Надо скачать ещё пару альбомов из этой "трилогии".

Новая EP от Massive Attack "Splitting The Atom". 4 песни , три из которых просто шикарны, не божественны как в Mezzanine, но шикарны)) Советую!)

"Lagrange Points" — дебютный альбом Mooncake — приятная музыка в стиле post-rock, удивительно то, что ребята, собственно, из Москвы. Играют так качествеено, что я бы никогда не подумал откуда они, если бы не название одной из песен "Novorossijsk 1968", именно она заставила меня порыскать по тырнету и узнать о ребятах. Вобщем, молодцы!

Есть ещё Death in Vegas, но их музыку я не могу описать пока что, хоть и прослушал раза три, ибо каждая песня чуть ли не в другом стиле..

nbsp;   

Какая смерть страшнее всех? Разумеется, та которая медленнее всех приходит, давая время на созерцание ее мерзкого величия и на восприятие ее неотвратимости. Такова смерть от удушья в замкнутом пространстве. Легкие жадно вбирают в себя то, что уже нельзя назвать воздухом, жадно вбирая из бесцветной, но тягучей массы самые крохотные частички кислорода. Сердце учащенно бьется, все нутро жаждет отыскать какой-то выход. Пока есть силы, оно еще шарит по стенкам огороженного со всех сторон пространства, жаждая отыскать в них хоть крохотную дырочку, хоть почти невидимую лазейку наружу. Еще живое сознание не препятствует этим телесным движениям, приходя в ужас всякий раз, когда утратившие свой смысл руки вновь упираются в бездушную поверхность холодного металла. Оно не удерживает их от новых поисков, хотя заранее знает об их тщетности. Ведь за металлом — многие метры мертвой воды. Это не та сказочная мертвая вода, которая сращивает отрубленные части тела, это настоящая губительная ледяная вода, сквозь которую нельзя пройти живым. Можно представить себе веселых рыбок, которые пляшут в своем танце где-то за бортом и переносят самое большое удивление своей рыбьей жизни, касаясь бездушного железного борта. Им можно позавидовать, можно мысленно соединить свою душу с их рыбьими душами (если они у них есть) и унестись прочь от этой стальной могилы. Но к чему представлять, если никаких рыбок в такой глубине морозных вод нет, там есть лишь безжизненный мерзлый мрак, такой же — как и здесь. Где-то во тьме, напершей на меня со всех сторон, лежат мертвые тела, которые я когда-то знал еще живыми. Может, какое-то из них еще дышит, но это уже не важно. Все одно, дышать оно уже скоро перестанет, как перестану и я. Быть может, на Том Свете я вновь увижу их всех живыми, вместе с ними увижу я и своих родителей, и… Главное, я увижу Ее, Она вновь предстанет передо мной, наверное, в том же облике, что была и прежде… Смерть, ты же благородное существо, тебя всегда изображали не в виде мерзкого удава, а в образе величественной черной дамы с косой! Так руби своей косой, отправляй меня туда, откуда нет возврата, ведь отсюда тоже возврата нет! Быть может, пребывание здесь зачтется мне Там за пребывание в аду, и я увижу Рай. Эх, б…ская смерть, где оно, твое благородство?! Зачем ты продолжаешь давить мое горло, и при этом оставляешь бьющимся мое уже не нужное сердце, оставляешь мысли ползать по известковой поверхности бесполезных мозгов?! Надо мной еще живет одно существо — гирокомпас. В прошедшей жизни я любил его, он и привел меня сюда, в мир лютой смерти. Где-то еще жужжит его моторчик, светится покрытый радиоактивной краской циферблат, и стрелка показывает миру мертвых одно и то же направление — на север. Но движения уже быть не может, все застыло, и некому выполнять указание стрелки. Разве что тем, кому уже повезло, чьи души вырвались из запертых во мраке тел, и теперь обрели свободу. Они легко прошли и сквозь металл, и через студеные воды, и теперь, должно быть, белыми птицами взмывают над волнами. Но те птицы никому не видимы, они не укажут людям место нашей железной могилы. Так заканчивалась жизнь дизельной подводной лодки Северного Флота С-70. Служба подводника опасна, это известно всем. Но служба, в которую мы заступили на этот раз была как раз опасна наименее. Это — не многомесячное боевое дежурство, а всего-навсего учения, которые продолжались лишь одну неделю. В надводном положении лодка шла на полигон. Я втягивал в себя темный морозный воздух, вглядывался в звездные небесные дороги и клял полярную ночь, которая тянулась уже бесконечно долго, и не было ей ни конца ни края. Неужто где-то есть края, в которых солнечно, где вместо морозного ножа полярного ветра по лицу гуляет лишь покладистый теплый ветерочек. Знал бы тогда, с какой тоской мне потом вспомнятся эти мгновения, эти воздушные капли, полные морозными иглами изморози! Лодка пошла на погружение, и я занял свое место в Центральном, возле светящейся стрелки гирокомпаса. Теперь я обратился в глаз слепого тела подводной лодки, ощупью продирающегося сквозь мрачные воды. Отработка задачи №2, «Плавание одиночного корабля». Задача не из самых сложных. Монотонно гудят электромоторы, лодка пребывает в неощутимом из ее нутра монотонном движении. Следующая задача — отработка режима РДП. Зашумел сжатый воздух, началась продувка цистерн. Во время войны инженеры 3 Рейха по заданию отца германского подводного флота Денница разработали это не хитрое, но эффективное приспособление, которое они назвали «шнорхель». С его помощью им удалось обеспечить запуск дизеля и подзарядку аккумуляторов на перископной глубине, под водой, где лодка не видна противнику. После войны это изобретение досталось русским вместе с трофейными германскими лодками, и, по русской традиции, получила аббревиатурное название РДП. Существует, правда, версия, что этот механизм был придуман русским инженером еще во времена Первой Мировой, но потом забыт. В этом тоже нет ничего удивительного. Разве мало изобретений, сделанных одновременно русскими и немцами! Видно, к двум родственным народам часто приходят одни и те же мысли, русские от немцев и немцы от русских никогда ничего не смогут утаить, даже если приложат к этому все свои силы. Как тут не поверить, что мысли не рождаются в голове человека, а приходят откуда-то… Как бы это сказать… Извне! Только наши всегда проявляют невообразимую осторожность, опасаясь за последствия, которые может породить появление любого технического изобретения, пусть и самого безобидного. Немцы же, как люди более западные, чем мы, сразу пускают новинки в ход, особенно если дело касается войны. Только потом мы берем у них обратно то, что было придумано нами, успев к тому моменту забыть и родное изобретение, и его изобретателя. Наверное, что-то в этом есть. Ведь всякое техническое новшество имеет двойственную душу, в нем всегда запаяно и добро и зло. Даже тот самый шнорхель, придуманный для спасения жизней подводников, теперь сделался нашим убийцей. Оставляя над водой дымный след, непонятный для равнодушных чаек, лодка шла под водой. Наверху плескались волны, говоря по-морскому, море было 4 балла. Брызги их пенных шапок нет-нет да и попадали в открытую шахту. Вот-вот очередная волна захлестнет ее, и тогда… На этот случай в шахте РДП имеется приспособление, представляющее собой простой шарик-поплавок. В случае попадания воды он поднимется и перекроет шахту. Правда, при таком морозе он может примерзнуть к стенке шахты и не сработать. Но это не беда. Кроме него дальше по ходу шахты она перекрывается заслонкой, закрываемой ручным манипулятором, приводимым в действие вахтенным матросом 35 поста. И еще, уже на самый крайний случай, в 5, дизельном отсеке есть ручная завинчивающаяся захлопка. Три барьера, исключающие любую случайность, намертво сковывающие мерзлую воду за бортом корабля… Стрелка гирокомпаса указывала на север. Я уже закончил прокладку курса, и откинулся в своем кресле. Сослуживцы смотрели на меня с некоторой завистью. Ведь их сердца злостно рвались домой, к семьям, детям, к подругам. Они перетерли бы в порошок и развеяли над леденистым морем все мгновения, оставшиеся до возвращения в базу. Меня же ждала дома лишь холодная холостяцкая лежанка, которая была у меня и здесь, на лодке. И мое сердце могло биться равнодушно, как и на берегу, делая столько же ударов. Моя жизнь не была разорвана на самую жизнь и службу, она вся слиплась в один неразрывный комок. Внезапно раздался сигнал срочного погружения, на который я обратил внимания не больше, чем городской житель на пронесшийся перед носом автомобиль. «Наверное вода попала в шахту», подумал я. На 35 посту очнулся дремавший матрос и его рука сделала привычный жест, двинула рукоятку. Я его видел краем глаза, остальные не видели вовсе. Знали бы, что он двигает не рукоятку, а самую нашу (да и свою) смерть! Его рука, пробудившаяся ранее, чем спящее сознание, перепутала рукоятки, и повернула не ту — манипулятор опускания астронавигационного перископа. А вода… Она с шумом рванула дальше, мимо мертвого, замерзшего поплавка и такой же безжизненной заслонки. Вскоре она хлынула в дизельный отсек. Лодка содрогнулась от сигнала тревоги. Мигом очнувшиеся механики, даже прежде, чем сообразить, в чем дело, бросились к ручной захлопке. Но механизм, который почти никогда не приводился в действие, проржавел, и был готов к измене. С грохотом сломался шток, и 5 отсек огласился последним в жизни словом людей, находившихся в нем. Слово это было обращено к этому свету со всей его техникой, и звучало оно «блядь!». Дальше — беспощадная вода, из которой нет спасения, и смерть. Потом мы страшно завидовали погибшим механикам, к которым смерть пришла благородно, по-честному, а не так, как она проникает к нам. Отсеки с 3 по 7 оказались затоплены, во тьме их мертвой воды трепыхались безжизненные тела в черной форме. Лодка, подобно распоротой рыбе, легла на грунт на глубине 170 метров. С такой глубины выйти через торпедный аппарат можно лишь трупом. Теперь я жалею, что мы этого не сделали. Не я, так хотя бы мое мертвое тело носилось бы по волнам, взирая стеклянными глазами на черные небеса. Быть может, при таком морозе, оно бы сохранилось до весны, и безжизненные глаза отразили бы лучик нового солнца. Но этого уже никогда не случиться, и мой труп тоже останется взаперти на самом морском дне. Сначала мы ждали спасения. Что это такое, ждать спасения от кого-то, приблизить которое ты не в состоянии? Наше воображение рисовало крейсера, эсминцы и спасательные корабли, которые полном ходом идут сюда. Командир то и дело утверждал, что дело наше не такое уж и дохлое, что катастрофа произошла не у вражеских берегов, а на родном полигоне, где известна каждая квадратная миля, и нас, конечно, скоро найдут. Кому-то уже слышались какие-то шевеления за бортом, и он кричал, что это — водолазы. Мы сразу же заочно причисляли тех невидимых водолазов к лику святых, а потом принимались напряженно слушать, будто каждый из нас вырастал в большое-большое ухо. Сначала ничего не было слышно, потом казалось, что действительно за бортом кто-то есть, я даже как будто расслышал дыхание этого невидимого. Некоторые принялись кричать, как робинзоны на необитаемом острове при виде далекой точки-кораблика. Разумеется, они осознавали бесполезность своего крика, но напряжение отчаянно требовало хоть какого-то выхода, действия. После того, как затихли очередные забортные звуки, которые могли быть простым шевелением равнодушной водяной струи, матрос, перепутавший в тот злополучный миг роковые рукоятки, отправился в первый отсек. Больше он оттуда не вернулся, за ним тоже никто не пошел. — Человек железной воли, — сказал про него старпом, догадавшийся о судьбе матроса, — Жаль, что мало прожил… Ожидание спасения продолжилось. Кое-кому уже виделись сны, в которых они оказывались в родных местах своего детства с сознанием, что смерть на затонувшей лодке была в прошлом. Как хорошо, что мне таких снов не снилось, ведь ощущения, испытываемые теми несчастными при пробуждении в той самой лодке, нельзя даже передать словами! Их ужас как будто умножался сразу на миллион! — То, что здесь с нами — еще не самое худшее, — говорил командир, тоже человек стальной воли, — Помаемся еще здесь, и нас спасут. Зато потом воспоминаний на всю жизнь. А вот в пехоте хуже бывает. Ранит, к примеру, в позвоночник, и все, на всю жизнь калека. Уж ладно, что потом с женщинами никак, так ведь еще ни руками ни ногами шевелить не сможешь. И существуй таким в то время, когда за светлым окошком все поют, пляшут и празднуют свадьбы, а ты только и ждешь, что своей смерти. Или, бывает, сапер на мину наступит, и ему оторвет все по пояс, а он еще живым останется, и опять-таки свою смерть кличет. Так что, у нас не так и плохо, мы либо помрем, либо целыми и невредимыми по белому свету расхаживать будем! Мерк свет, разряжались аккумуляторы. На исходе оказалась еда. Но в этом беды не было, потому что кончалась и питьевая вода. Но даже это не так страшно, ибо к концу стал подходить воздух. Все тише и тише становились разговоры, все реже и реже делалось дыхание. Наконец, ни у кого не осталось сомнения в грядущей гибели, и мы стали умирать. Почему-то не все сразу, а по очереди, хотя воздуха было на всех поровну. Близость мертвеца страшна лишь тогда, когда сам рассчитываешь жить дальше. Когда же умираешь сам, мертвые тела вызывают лишь равнодушие с легким оттенком зависти, ибо они уже там, а ты еще здесь. Это, быть может, чем-то напоминает очередь за хлебом в голодную годину. Все, борьбы за жизнь больше нет. Осталось лишь равнодушное созерцание прожитых лет. Живя эту жизнь, я не коснулся ее большущего края. Сейчас я умираю, как бы это сказать… Девственником. Сейчас я на глубине 170 метров. Это как будто вершина перевернутой горы, на которую я взошел. Хотя это также и вершина настоящей горы, некогда возвышавшейся над окрестностями, а теперь сокрытой под водой. Какой бы не была это гора, я все одно на ее вершине, вернее, я на вершине сразу двух гор, одна из которых смотрит вверх, а другая — вниз. Также я и на вершине своей жизни, за которой на этом свете уже ничего нет. И сейчас, в последние часы пребывания здесь, я мысленно спущусь к ее основанию и повторю свой путь. Тогда мне было лет 12. И в жизни было все, что соответствовало тому возрасту. Была нелюбимая школа с самым нелюбимым из предметов — математикой, были друзья во дворе. Наверное, дальнейшая моя жизнь была целым роем, сгустком путей, по каждому из которых я мог пойти. Выбирать из них было, наверное, рано, да я о том и не думал. Мой путь сам пришел ко мне в облике девочки моего возраста, которую я сразу заметил в нашем дворе из-за ее белизны, как будто она была из мира вечных снегов, нетающих льдов. Столь белые волосы и белая кожа — редкость даже в наших, не южных краях. Она сидела на скамейке в нашем дворе. В домах центра города все знают всех, и я точно знал, что она у нас — не живет. Откуда же она тогда пришла? — Тебя как зовут? — Света. — Зачем ты каждый день приходишь к нам во двор и сидишь здесь одна? — Мы приехали из дальних краев. В этом городе я ни с кем не дружу. Вот и хочу с кем-нибудь подружиться! — Почему тогда в нашем дворе? — А в нашем дружить не с кем! Мы помолчали, посидели рядом. — Давай запустим волчок, — неожиданно предложила Света и извлекла откуда-то эту детскую игрушку. Я усмехнулся. Волчок, он же — юла казался мне скучнейшей игрушкой даже в раннем детстве, а сейчас игра в него и вовсе показалась мне несуразной. Но эта несуразность немножко меня веселила, и я кивнул головой. Света поставила юлу на твердое место и со всех сил раскрутила ее. Юла завертелась, извергая из себя знакомую с детских лет песню. Ничего нового. Но… Мой взгляд неожиданно встретился с взглядом Светы. Она не отрываясь смотрела в верхнюю точку волчка, вокруг которой все вращается, а сама она остается неподвижной. В ее взгляде чувствовалась и какая-то тайна, и любовь к чему-то для меня непонятному. Но мне не оставалось ничего делать, кроме как соединить свой взгляд с ее взглядом, и вместе любоваться одной и той же точкой. Когда юла остановилась, Света завела ее вновь. — Правда — здорово?! — весело спросила она. Я кивнул головой. Было действительно здорово, но что веселого было во вращении знакомого с детства предмета, я сказать не мог. Вместе с тем не мог и оторваться, и мы заводили волчка еще и еще раз. Потом Света неожиданно собралась, взяла волчка и сказала: — Завтра жди меня. Еще в волчка поиграем. И ушла. Я смотрел ей в след. От этой девочки исходили лучи какой-то тайны, в которые я оказался погруженным с головой. В моем нутре всколыхнулись разноцветные волны чувств, и я понял, что это — Она, моя первая любовь. Слишком ранняя. На следующий день в школе я засунул гвоздь в замок класса математики. Как всегда, появился директор школы, который привел плотника с молотком и стамеской в руках. Событие меня не особенно развлекло, ибо совершалось уже не в первый раз, но немного скоротало то время, которое отделяло меня от встречи с Ней. Когда замок был сломан, начался урок математики, на котором я опять тупо смотрел на бессмысленные игры знаков со знаками. Все они казались бессмысленными каракулями, выведенными мелом на доске, которые почему-то должны забавляться друг с другом по установленным правилам, а в конце их все равно ждет одна общая судьба — быть стертыми водянистой тряпкой. Потом, конечно, на получившей свободу зеленой поверхности появятся новые знаки, но их все одно постигнет тоже самое. Дольше проживут те значки, которые написаны пером по бумаге, но и то ненадолго. Бумага скомкается, протрется, и, в конце концов, попадет в нутро мусорной горы. Света снова пришла в наш двор, и мы опять играли в волчка. Простенькая игра неожиданно наполнялась удивительными смыслами, расходящимися радужными кругами и заполнявшими собой все пространство двора. Я вслушивался в дыхание Светы, которое сливалось с воем юлы, и мне казалось, будто вот-вот мы унесемся в другой мир, вокруг которого все всегда вращается, а сам он остается на одном и том же месте. — Завтра пойдем ко мне, — сказала она, когда стемнело и было пора идти домой, — Посмотришь, где я живу. От ее слов меня охватила дрожь. Отправиться туда, где каждая частичка воздуха пропитана запахом Светы, где, быть может, и хранится та самая тайна, лучи которой чует каждая моя частичка! Самое же удивительное было в том, что все складывалось как будто само собой, как по буквам невидимой книги, которую кто-то уже когда-то давно написал. Из-за этого сама моя жизнь показалась мне необычной, ничуть не похожей на множество других жизней. Ведь именно ее выбрала эта пока еще не постигнутая мной тайна, чтобы, наверное, раскрыться! Света повела меня сквозь глухие кишки Петербургских дворов. Идя с ней, я думал о том, до чего же удивителен мой город. За рядами фасадов центральных улиц, живет еще один мир, город в городе. Заблудиться среди этих лабиринтов может не только приезжий из другого города, но даже человек из другого квартала. Но здесь я знал каждый поворот, каждый закуток, и потому прекрасно запомнил дорогу. Мы вошли в парадную, сохранившую остатки былого великолепия — лепные цветы и ангелов под потолком. Дома центра можно разделить на две непохожие группы — те, что были на капитальном ремонте, и те, что не были. С улицы отличить их почти невозможно. Но внутри различия сразу же делаются ощутимы. В старых домах, не бывших на капремонте, под потолком лазают лепные остатки былых времен, шаги по лестнице звучат глухо, и кажется, что в темных углах прячутся заблудившиеся души давно умерших жильцов. В нос ударяет запах старинной сырости, как будто даже сырость разных эпох имеет разный запах. И вообще в этих домах царит какой-то удивительный полумрак, даже если лампочек много, а потолки не так уж и высоки. Мы вошли в одну из квартир, за открывшуюся дверь, оббитую клеенкой. Теперь таких дверей и не встретишь. По резной мебели, стоящей внутри, я определил, что квартира могла принадлежать только лишь давним обитателям нашего города. «А говорила, что издалека приехала!», удивленно подумал я, отмечая еще одну тайну, которая легла аккуратно на тайну прежнюю. Большая комната была полна самых разных волчков. Были здесь и современные, покрытые эмалевой краской методом окунания в емкость. Но были и старинные, с узорами из цветов и позолоченных птичек. Были даже волчки совсем древние, деревянные, которые надо было крутить между двумя ладонями. Под потолком подвешенные на веревочках парили деревянные жар-птицы, о которых я позже узнал, что они — традиционные поморские игрушки. На стене висел рисунок, в котором с одной стороны чувствовалась детская рука, но с другой виделась портретность лиц изображенных. В картине было семь бородатых мужчин, одна женщина, а за их спинами красовалась большая лодка с парусом. — Кто это? — спросил я. — Мои предки, — ответила Света, — С ними целая история связана. Их лиц, конечно, до нашего времени не дошло. У нас, у поморов не было принято рисовать людей. Я их по рассказам нарисовала, вернее — они как будто сами собой перед глазами появились! — Что же это за история такая? — Очень давно в семье моих давних предков было семь братьев и одна сестренка. Жили они в краях поморских, на самом берегу большого студеного моря. Кормились они тоже морем — рыбой, морским зверем. Часть рыбы, тюленьего жира, моржовых клыков они продавали и покупали себе хлеб и лен, из которого одежду делали. Так и жили. Но была у братьев еще и мечта, одна на всех — переплыть студеное море, и узнать, что на том его берегу. У нас сказывали, будто там лежит радостная страна, вернее — самый Рай. Поговаривали, что в Рай есть особый, тайный путь, данный только нам — переплыть море. Но не простой это путь, молва говорила о многих, кто туда уходил и погибал в дороге от ледяных черных волн. Потому никто туда и не отправлялся, все дома сидели, в море ходили только за рыбой, да за зверем. А в Рай шли, как и все — трудом, постом да молитвою. Первым решил отправиться старший брат. Соорудил он себе лодку побольше да покрепче. Знатный мастер был, больше таких и не осталось. И отправился в те края весною. А к осени люди нашли на берегу разломанную лодку и его, мертвого. Тогда на следующую весну три других брата отправились, вместе. К осени лодку принесло обратно, и люди бросились к ней. Ведь все знали, что они отправлялись на поиски самого Рая. В лодке два брата лежали мертвыми, а один был живой, но он не мог уже говорить, и вскоре умер, хотя врачевали его всем миром, все целебные зелья ему принесли, у кого какие были. Осталось трое. Двое из них снова стали в море собираться, а третьему строго наказали, чтобы оставался дома, ведь он — младший, последний. Те так и ушли в море, и никаких вестей от них не было долго-долго. Лишь на следующую зиму их мертвые тела нашлись на берегу, вмерзшими в толстую ледяную глыбу. Их вырубили топорами и похоронили. А младшего братца сестренка крепко держала, в море не пускала, хоть он туда зело рвался. «Все одно пойду! Негоже мне оставаться тут, когда братцы на Том Свете, и все за Рай смерть приняли, значит, в Рай и попали!», говорил он. Сестренка поняла, что братишка все одно в море уйдет, не удержать его. И стала думать, как указать ему путь. Ведь остальные братья оттого видать погибли, что пути не знали, и блуждали без толку, а потом так заблуждались, что и домой путь не нашли! Тогда уже появился компас. Но наши края — как заколдованные, компас всегда не туда показывает, где север, а куда-то в сторону. Чем дальше в море — тем больше в сторону, и ничего по нему не найдешь. Есть еще Царица, как мы называли Полярную Звезду. Но не всегда над морем звезды видны, а наше лето — один сплошной день, звездочек и не разглядишь. Эта девушка, вернее — моя прапрабабушка, много сказок знала, знала она и о волшебном клубке. Но где его взять, этот клубочек? И решила она в дальние края отправиться, в столицу, где царь. Царя она тоже лишь по сказкам знала, и ей думалось, что он все время по своей столице ходит и людей расспрашивает, у кого какие беды да несчастия. Она и верила, что расскажет царю о своей беде, и тот подскажет ей, где клубок взять. Осенью она наказала братцу, чтобы в море не ходил прежде, чем она не возвратится. И с рыбным обозом, каких каждую осень шло множество, отправилась в столицу. Вернее, с обозом дошла она до станции железной дороги, которые только-только появились и были всем в диковинку. Но она не удивилась, хоть и видела поезд в первый раз. Она глянула прежде всего на прямые рельсы, и поняла, что поезд уж никогда не заблудится, его путеводная нить крепка. Так она и оказалась в Петербурге, который в те времена и был столицей. Здесь она поразилась, что город — чужой, в нем нет ничего, что могло бы напомнить о родине. Ни резных ставней, ни коньков на крышах, большие каменные дома кругом. Где уж по такому городу ходить царю, тем более такому, как на книжных картинках был? Но она не думала поворачивать обратно. Ведь если она вернется, меньшой братец все одно пойдет в море и там найдет свою смерть! И сестренка ходила по городу, и искала царя. Когда у нее спрашивали, кого она ищет, и она отвечала, то люди злостно смеялись, а потом ехидно отвечали «Ищи, ищи!» Она по своему простодушию не понимала их ехидства, смех проходил мимо нее. И она искала дальше. Однажды она встретила ученую женщину, которую звали Софья. Где и как она ее встретила — уже никому не известно. Только известно, что жила та женщина здесь, в этой квартире. Сюда она и привела поморку, жаждавшую найти путеводный клубочек. Имя своей новой знакомой моя прапрабабушка поняла сразу на свой лад. «Софья — Божественная Премудрость. Она — выше, чем царь! И она нашла меня, значит, найдет и тот клубочек!» Софья внимательно ее выслушала, вобрав ее беду в глубину своих глаз. Она сказала, что думала о таком вот клубочке, вернее, об особом волчке, который укажет путь. От ее слов девушка содрогнулась. Всего-навсего волчок, ее любимая детская игрушка, которая чем-то и в самом деле похожа на свернувшегося в клубок волка, по-поморски — лупача! Сколько раз она его крутила, дивясь его верхней точке, вокруг которой все вращается, а она сама — всегда неподвижна! Вот эта точка и может указать путь хоть на Земле, хоть на Небе! Направь ее на какую-нибудь звезду, хоть на Царицу, и она приведет к ней, хоть сквозь туман, хоть сквозь кромешный мрак! Та женщина-мудрость и подарила моей прапрабабушке этот приборчик, точнее — большой прибор, который ей было не донести, и в поезд его грузили два грузчика. Это был большой ящик со стрелкой наверху, которая всегда указывала путь на север. Потом она часто вспоминала столицу, и дивилась ее двойственности. С одной стороны — чужие каменные дома, не по-нашему одетые люди, очень много бритых, которых бы поморы презрительно назвали «котами». Но, в то же время, в том городе живет Софья, Божественная премудрость, которая дала ей путеводный клубочек. Может, так и должно быть, и Премудрость должна явиться там, где более всего зла, чтобы его одолеть? Но побеждено зло будет после того, как откроется Рай, и откроет его ее брат при помощи волшебного клубка Софьи! Но когда она прибыла в родные края, когда с телеги сняли прибор, ее встретило несколько молчаливых соплеменников. Ни слова не говоря, они отвели ее на кладбище и показали могилу младшего брата. Он терпеливо ждал свою сестренку, но захворал и умер от болезни, так и не отправившись в море со своим чудесным клубочком. Сестра осталась одна. Она решила выйти замуж за того, кто отважится переплыть море, но жениха не находилось. Все довольствовались своим промыслом, который тоже не был безопасен, и приносил каждый год то одну, то две новые могилы. Но в нем хотя бы все было ясно и привычно, это не поход сквозь сумеречное море к землям, которые никто не видел! Она вышла замуж за сына богатого соседа. Так и продлился род, из которого и вышла я. Прибор-клубочек, который по науке называется гирокомпас, долго служил рыбакам и помогал им в нелегком промысле. Несколько раз он спасал жизни. Но… За ледяное море все одно никто не ходил. Софью в том селении после этого почитали, даже деревянную церковь Софии срубили. Она и по сей день там стоит. Вообще там мало чего изменилось. Ну, появилось электричество, вместо лодок — дизельные сейнеры. Но мир все одно остался прежним, миром дерева и моря. Я задумалась о том, кем могла быть та таинственная Софья, явившаяся моей прародительнице. И догадалась, что она — никто иная, как Софья Ковалевская, единственная русская женщина-математик. Ведь она математически описала волчок! Наверное, он тоже был ее любимой игрушкой. Вот я и нашла квартиру, в которой она жила, и так вышло, что я в ней поселилась… Легенда вошла в самое мое нутро, в стержень, на котором держится вся моя жизнь. Стало ясным, что теперь я выбран для того, чтобы пройти сквозь ледяное море. Но как мне, живущему здесь, в Петербурге, пройти через его ледяные объятия? Да и зачем?! Географию я знаю отлично, а по ней на другой стороне Ледовитого океана есть лишь мерзлые канадские острова, безжизненные и никому не нужные. В середине этого океана нет никакой земли, там лишь толстый слой торосистого векового льда да дымящие полыньи, попадание в которые — быстрая и верная смерть. Даже если там и есть какие острова, то они похоронены под панцирем вечного льда и не видимы на поверхности мертвого океана! Когда я шел от Светы домой, то успел еще раз удивиться. Ведь у нее дома я не заметил ни одной взрослой вещи, да и о своих родителях она не сказала мне ни слова. Что же она, живет и путешествует по миру одна, это в таком-то возрасте! От родителей свою дружбу со Светой я скрыл, словно сам решил этим усилить ее тайну. Потому и не смог убедительно доказать родителям весной, отчего я не хочу ехать к дедушке и бабушке на дачу. Как миленький я был отправлен на скучную дачу без права возвращения в город до конца лета. В то жуткое лето, дни которого я старался быстрее пропустить через себя, пресловутый дачный «свежий воздух», ради которого меня туда отправили, казался мне самой злой из всех отрав, изобретенных когда-либо людьми. От скуки я даже взял учебник по самой нелюбимой своей науке — математике. И, удивительное дело, с математических знаков неожиданно спала одежда бессмысленности, в которой они прежде ко мне являлись. Каждый знак, каждое действие неожиданно окрасилось смыслом. Хоть он был и не до конца мне понятен, но сами действия пошли с легкостью, и я сам дивился, до чего же это, оказывается, интересная наука! Теперь у летних дней появилось наполнение. Отчего-то мне казалось, что каждая решенная задача или уравнение приближают ко мне Свету, словно они одно за другим ложатся на дно пропасти, разделяющей нас. Так за лето я и изучил весь учебник. А потом с великой радостью несся в город, торжествуя свою победу над пропастью. Я достиг ее, не пропуская через себя пустые дни, но наполняя их содержанием! Во дворе Светы не было. Это не страшно. Ведь я знаю, где она живет, я могу отправиться к ней! И я пошел сквозь привычный лабиринт улиц, через дворы-колодцы, между плотно придвинутых друг к другу домов. Дом Светы встретил меня каким-то чудовищным молчанием, необычным даже для старых домов центра. Дверь пустой парадной была отворена нараспашку, на пустой лестнице валялись битые стекла и какие-то никому не нужные вещи. Я поднялся на этаж Светы и дернул ручку обитой клеенкой двери. Она поддалась легко и безропотно, отварив пустое пространство покинутой квартиры. Тишина и пустота говорили о том, что здесь больше никто не живет. «Не может быть!», не поверил я себе, и забегал по пустой квартире, громко взывая к своей подруге. Молчание пустых стен было мне ответом. Я колотил по стенам, бегал через площадку к соседской квартире. «Может, соседи что знают?!» Но с пустотой соседствовала тоже — пустота, там также никто не жил, и вопросы тонули во мраке молчания. Я оббежал все квартиры этого дома, от первого этажа до последнего, заглянул даже на чердак. И везде мои уши получили по удару гробовой тишины. Вернувшись в квартиру Светы я молча застыл на месте. «Уж не приснилось ли мне все?» С потерянной надеждой я обошел безжизненные комнаты, в которых свет уже начал сдаваться мраку. И вдруг моя нога споткнулась о что-то твердое, круглое. Я нагнулся и увидел… Деревянный волчок, тот самый, что в тот день так удивил меня своей древностью! Я подобрал его, повертел в руках. Значит, те времена были, и Света оставила мне эту крохотную свою частичку. Куда же она исчезла, даже не простившись со мною? Ответ на этот вопрос негде было искать. Выйдя из пустого дома, я шагнул в дальнейшую жизнь. Судьба самого дома была известна — его деревянное нутро вместе с остатками былого великолепия и заблудившимися призраками былых обитателей будет безжалостно выломано. Ему на смену придет нутро новое, бетонное, которое заселят уже другие обитатели, среди которых, конечно, не будет Светы… В дальнейшем я узнавал, как у других людей завершалось то, что называется Первой Любовью. Большинство с ней тихо расстались, сохранив ее в памяти, кто-то (что бывает редко) женился, а у одного знакомого его Первая Любовь погибла. Прямо у него на глазах… Моя же Первая Любовь осталась прежней — ослепительной, сияющей, продолжающей любить меня, и оставшейся на белом свете. Но… Исчезнувшей, сокрытой от моих глаз. Вся дальнейшая моя жизнь была пропитана убеждением, что это сокрытие — до поры. Потому я не мог даже знакомиться с другими девушками — передо мной сразу же возникала Света, державшая в руках свой волчок. И мне оставалось в грустные вечерние часы лишь сидеть в своей комнате, сжимая в руках доставшийся мне ее деревянный волчок... В жизни я стремился ко всему, что в моей памяти было связано со Светой. Поэтому, не смотря на свои знания по математике, я отправился учиться не в университет, а на штурманский факультет Военно-морского училища. Там я впервые и увидел тот самый путеводный клубочек, гирокомпас. Правда, наверное, совсем не похожий на тот старинный гирокомпас, который Премудрость Софья подарила прапрабабушке моей Светы. Настал день, когда мне выпало покинуть родной город, чтобы отправиться к мерзлым берегам холодного океана. Я на прощание прошелся по своему району, заглянул и в тот дом, где прежде жила Света. От прежних времен в нем не осталось ничего, даже новую лестницу прорубили в другом месте, и теперь она там, где прежде была большая комната Светиной квартиры, полная разнообразных волчков. Окна прежней лестницы, по которой я когда-то в далеком детстве поднимался к своей Первой Любви, заложили кирпичом, и ее пространство слилось с чьими-то новыми квартирами. Ждать и искать тут нечего, скорее Ее можно отыскать там, на берегах полярного океана. И я оказался в продутом ветрами городке, берег которого был черным от рыбоподобных подводных лодок. Все дальнейшее лежало там, среди льдов и мерзлой черной воды. Глаза искали на берегу маленькую фигурку Светы, сжимающую под мышкой свой волчок. И… не находили! Наверное, ее здесь нет. Мало ли у нас городков и поселков на берегу ледяного океана?! Ведь этот берег — самый длинный из берегов нашей страны! Началась моя служба. Дни моей жизни побежали дальше, и я был уверен, что одним из дней станет тот, в который я Ее увижу. Но день тот, выраженный в виде даты, обозначенной черным или красным числом на поверхности календаря, был мне неизвестен. А потому не было смысла считать проживаемые дни, напряженно ожидая того, единственно счастливого. Но, хоть смысла и не было, а я все равно жил так. Ждал. И дождался… Дождался. Мрак тесной железной рубашки расступился, и я с удивлением увидел над собой снова синее небо, а вокруг — ярко-зеленые деревья и нежную травку. Солнышко светило как-то особенно ласково — и не обжигая, и не пряча своих золотых лучей. Передо мной в золотой короне стояла Светлана, державшая в руках тот деревянный волчок, который я тогда забыл дома и не взял в злополучный поход. Впрочем, где это все было?! Когда?! — Это — моя Родина, — сказала она, обведя рукой вокруг, — Ты — первый, кто переплыл ледяное море, потому держи корону! В ее руке появилась вторая золотая корона, которую она протянула мне. — Наш брак свершился!, — произнесла она и, поставив волчок на траву поляны, что есть силы закружила его. Через год лодка С-70 была случайно обнаружена гидрографическим судном, ведущим съемку подводного рельефа дна. Еще через месяц корабль был поднят из морской пучины и отведен в сухой док. Его нутро вскрыли при помощи газовых резаков, и в мертвых глазах блеснули зайчики света, который так и не довелось увидеть в пору последних дней их жизни. Все тела были опознаны и обозначены погибшими. Нашли и матроса, висевшего на веревке в первом отсеке, от чего сделалось жутко даже видавшим виды морским следователям. Были пышные похороны, орошаемые нескончаемым потоком женских, детских, да и мужских слез. Лишь одно тело так и не было найдено — тело одного из штурманов. Хотя лодку, прежде чем отправить на разделку, изучили вдоль и поперек. При разделке каждая частичка корабля обратилась в единицу металлолома, тут уже спрятаться и вовсе негде. Думали ненайденного штурмана объявить пропавшим без вести, но потом вспомнили известную пословицу «куда денешься с подводной лодки?» и приписали его тоже к погибшим. В числе остальных сделали ему и могилу с памятником, правда — без гроба. Товарищ Хальген 2009 год

Я — лох. Так ждала посылку из бонприкса, в итоге вместо джинс пришли капри, вместо полосатой кофты пришла серая. Кардиган вообще не пришел. Из пяти вещей одной нет, две не те и две подошли. Я в трауре.

Папа недоволен купленными персиками, а я ему говорю, что мне, ничего, понравились. "Да ты не ела свежих персиков!" (имеется в виду с куста!) На что я заявляю "ну так меня же никто не возит, чтобы я с куста ела" (это я так намекаю, что папа должен меня куда-то отправить). А папа, видимо, не понял и отвечает, что если я по жизни подсуечусь то поеду, куда захочу,а на кого-то надеяться очень и очень глупо и ни в коем случае не надо. ЗАНАВЕС! Вот так вот разбиваются все мои и так хлипкие надежды, что я могу получить что-то хорошее, ничего не делая... эх! И самое обидное, что нечего возразить 8

на моей памяти... на моей распятой памяти... чернотой проступают по очереди, каждый день я смотрю на эти лица и думаю— черти вы! черти вы! черти! вы! ити! раз-два-три, умри, лиса, умри! раз-два-три! раз-два-три! не косись на меня взглядом своим, полным чужого добра! не смотри на меня, да не смотри же ты на меня! я сплю, и вижу вас всех в своих снах, я вишу, уцепившись за вас! и каждое утро, каждое чертово утро начинаю со взгляда в ваши глаза... ни! о, эти черточки сводят с ума! кто бы знал, как устала моя рука закрашивать белое черным! закрашивать белое черным! но все, что осталось мне в качестве утра- это шесть белых листов, помноженных.. к черту! сан! генеральская тоска на плечах, генеральская тоска ложится зеленым снегом- нет, пока еще белым, нет, пока еще... к черту! развалилась тут на нарисованном кресле! сука! чтоб тебя съели черти! нет! ты нужна мне еще, останься.. безнадежно за вас держаться.. си.. к черту... десять-двадцать мгновений— к черту... все, что мне осталось— шесть рисованных фигур, терпеливо ждущих, когда я проснусь, на полу... я рисую вас так медленно- потому что я не знаю, что мне делать, когда я... го! черно-белые фишки судьбы разложил я на бумаге, и все, что мне осталось, и все, что мне осталось, и все, что мне досталось, и все, что я сделал.. все— к черту! только шесть лиц, так похожих... на меня... року!.. и каждое утро, каждое чертово утро, я начинаю с вас... и каждый день, каждый чертов день, я заканчиваю вами... сумасшествие не за горами? к черту— мы варимся в одном соку... мое бакуфу..

друг мой, депривация сна— такое дело! вся витражная ткань мира окружает меня ореолом! друг мой! ты знаешь, как я не люблю это слово- друг. мой... друг мой! мой стародавний приятель! я знаю лекарство от скуки! я знаю лекарство от боли! я знаю.. нужно просто не спать с десяток ночей.. и когда ты удержишься в десятую ночь на ногах, ты поймешь, что победа— в твоей тонкой немощной руке. друг мой! дай мне руку скорей, чтобы я не один погрузился в эти мрачные глубины вязкого сна. друг мой! дай мне вина! друг мой.. друг мой, дай мне вина! в этом запале я растерял все слова, и не твоя вина, что я ничего не вижу... друг мой, твоя рука может дать мне силу... друг мой.. враг мой... вернись, слышишь? только эхо укроет меня от этой виселицы...

II

Ледяные струи обжигали кожу, но не смотря на это Тига получала огромное удовольствие от того, что наконец-то могла избавиться от грязи и пыли. Она даже кое-как ополоснула волосы, вымыв из них куски штукатурки и огромное количество строительного мусора, который успел попасть туда за недолгое, но насыщенное время пребывания в убежище. Привычка селиться в помещении с ванной давала о себе знать, и теперь девушка не могла чувствовать себя хорошо, если не было возможности мыться хотя бы раз в два-три дня.
Наконец холод стал совсем нестерпимым, и Тига закрутила кран. С мокрых волос текла вода, оставляя на коже влажные полосы. Девушка поежилась и поспешила обтереться большим куском тряпки, который так любезно предложил ей Бо. Вытирая волосы девушка подумала, что в убежище точно где-то есть своя скважина, потому что вода не могла оставаться такой холодной, будь она набрана в бак давно. Это внушало надежду — найти источник воды в разрушенном городе было практически невозможно, и если бы старый склад не был оборудован автономным водообеспечением, то вопрос выживания встал бы перед людьми гораздо быстрее. И острее.
Тига улыбнулась про себя. Если не обращать внимания на тот кошмар, что творится вокруг, и сконцентрироваться на решении одной единственной проблемы, то жизнь станет вполне сносной.

И было бы неплохо заручиться расположением Бо, чтобы хоть мыться почаще.

Девушка неторопливо оделась, тщательно застегнувшись и плотно зашнуровав ботинки. Скрутила волосы в неаккуратный узел, перевязав его обрывком тряпки и открыла дверь в комнату Бо. До нее донесся обрывок разговора:
— … А вы попытаетесь сбежать еще раз, это я знаю точно. Но советую вам хорошенько подумать, прежде чем делать это. Потому что мои ребята кинутся искать вас с большим азартом, когда узнают, что женщина так долго помыкала ими.
Тига замерла, стараясь не шуметь. С ее позиции был хорошо виден Стив, сидящий на ящике с видом побитой собаки, и нависший над ним Бо.

Как он догадался?

Девушка отступила на шаг, чтобы спрятаться в душе и дослушать этот разговор.
— Освежилась уже? — не оборачиваясь бросил Бо. — Есть хочешь?
Мужчина развернулся и с совершенно невозмутимым видом уселся на потрепанный диван. Стив закрыл лицо руками, сгорбившись на своем ящике еще больше, и очень тихо вздохнул. Тига хотела подойти к нему, но передумала.
— Помыкала? — переспросила она.
Бо пожал плечами. Потом запустил руку под сиденье, вытащил оттуда пакет с сухарями и начал их самозабвенно грызть.
— Она помогала Бо укрепить свое положение. Уговаривала, угрожала, вела переговоры, в общем. К ней прислушивались, — подал голос Стив. Он резко встал со своего места и прошелся по комнате. Боуин продолжал невозмутимо жевать сухари, исподлобья наблюдая за парнем. — Ты поразишься, как много можно добиться, если стравливать между собой конкурентов, а потом добивать их. У Лейн это хорошо получалось.
Стив замолчал.
— Но как ты узнал? — он бросил на мужчину полный злобы взгляд.
Бо вытащил из пакета еще один сухарь и начал вертеть его в руках. Казалось, что все его внимание поглощено изучением куска сухого хлеба. Сухарик так и мелькал между пальцев. Мужчина крепко сжал пальцы и переломил его на две части:
— Я говорил с ее братом, — половинка сухаря улетела в сторону Стива и тот рефлекторно поймал ее. — Не очень долго, так уж получилось. Но у меня отличная память, особенно на лица.
Стив кивнул, разглядывая кусок сухарика, как редкое насекомое.
— А потом я начал наблюдать за вами и подметил много мелких деталей, — Бо ухмыльнулся. — И все встало на свои места.
Ни в чем неповинный кусок сухаря был безжалостно растерт в мелкую пыль. Стив отвернулся, сжав руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он-то знал, что случится с Лейн, если хоть кто-то узнает о том, что она девушка. И знал, что ничего не сможет сделать. Вообще ничего, он будет абсолютно бессилен, и эта мысль жгла его огнем. Бежать некуда, их найдут, все равно найдут, куда бы они не спрятались, потому что город, который кажется огромным, бесконечно мал для того количества ненависти, которую всколыхнет подобная новость.
Тига стояла молча, переводя взгляд с Бо на Стива и обратно. Она понимала, что сейчас перед ней разыгрывается особое представление, и что Боуин приберег этот разговор именно на данный момент неспроста.

Демонстрация кнута и пряника. Если противник не боится физической силы, он будет раздавлен морально.
Смотри, деточка, и запоминай.

Стив взял себя в руки.
— Хорошо. Я понял. Чего ты хочешь? — его голос был абсолютно бесцветным. Казалось, что эта внутренняя вспышка гнева выжгла его дотла.
— Вы нужны мне здесь. Оба. И я не потерплю неповиновения, — Бо смял в руках пакет от сухарей и швырнул его в угол дивана. — Если вы будете делать то, что я хочу, все будет хорошо. Никто ничего не узнает, никто вас не тронет. Если нет... Я думаю, ты все прекрасно понял.
— Понял, — тихо ответил парень. — Но Лейн... Она... Моя?..
Ужас сверкнул в его голосе кромкой ножа. Мужчина расхохотался.
— Ну я же не настолько жесток, верно?

Кнут и пряник.

Стив сразу как-то обмяк и без сил рухнул на ближайший ящик. Этот разговор лишил его сил и больше всего на свете парню хотелось оказаться как можно дальше отсюда.
Тига обошла диван и взяла брошенный Боуином пакет с сухарями. Есть она действительно хотела, и эта сцена не сильно перебила ей аппетит.
— Ну хорошо... — протянула она. — А чем ты собираешься шантажировать меня?
Бо широко улыбнулся:
— Прямолинейность. Мне нравится твой подход. Но с тобой я разберусь позже, не волнуйся.
Он встал с дивана и подошел к двери в комнату. Потом обернулся, весело подмигнул девушке и вышел наружу.
— Маркус, т-т-твою мать, где ты шляешься?! — громовой голос Боуина разнесся по коридору. Ответом ему стал звучный топот группы людей. Бо вернулся в комнату и удовлетворенно вздохнул.
— Пока не пнешь, никто даже пальцем не пошевелит, — с легким раздражением в голосе пожаловался мужчина. В комнату ввалилось шестеро человек. Среди них Тига узнала и Вейна, который застенчиво кивнул ей и нырнул в угол комнаты.
— Сколько вас можно ждать, ленивые ублюдки? — свирепствовал Бо. — Еще раз такое повторится, останетесь без ног, если вы не умеете ими пользоваться. Так, вы трое — со Стивом, совершите моцион вокруг башни. Он объяснит вам, что да как. Даю день. Не уложитесь — будут проблемы.
Он ткнул пальцем в Вейна, коренастого коротышку с огненно рыжей щетиной и худого мужчину неопределенного возраста, который расслабленно привалился к стене.
— А вы идете с девчонкой. Слушать ее будете, как меня. И никакой самодеятельности: эта драгоценная девочка — наш счастливый билет, — Боуин наградил остальных суровым взглядом. — Она знает, как нам на башню забраться.
Те, к кому он обращался, кивнули в ответ на его слова.
— Я хочу, чтобы Вейн пошел со мной, — отозвалась Тига. — Мне так...
Она запнулась на полуслове упершись взглядом в мужчину, облокотившегося на стену.
К его поясу была привязана одна очень важная вещь.
Ее вещь.
Фляга, оплетенная разноцветными нитками.
— Это же... — она сделала несколько шагов навстречу, вытянув руку. — Моя фляжка...
Маркус, а это был он, улыбнулся злой улыбкой.

Любоффь!

Толи болезнь меня скосила, толи просто последние 3 или 4 дня не пью, толи авитаминоз, но ощущение мира никокое, ни радосное, ни серое, просто никакое. Не могу найти причину, ковыряюсь по закоулкам сознания, но всё зря.
Состояние, я бы даже сказал, апатии, хочется лежать днями и ночами на диване, пить чай, читать книжки, смотреть фильмы.


Однозначно надо выпить!


На днях переехал отец, и чувство у меня такое, что скоро мне не хватит никаких денег ни на что.


"Двузначно" надо выпить!

Морозно, и наглухо заперты двери. В колонках тихонько играет Стэн Гетц. В начале восьмого, по пятницам к Вере, Безмолвный и полный приходит пиздец. Друзья оседают по барам и скверам, И греются крепким, поскольку зима. И только Пиздец остается ей верным. И вцелом, она это ценит весьма. Особо рассчитывать не на что, лежа В кровати с чугунной башкою, и здесь Похоже, все честно: у Оли Серёжа, У Кати — Виталик, у Веры Пиздец. У Веры характер и профиль повстанца. И пламенный взор, и большой аппетит. Он ждет, что она ему скажет: "останься..." Обнимет и даже чайку вскипятит... Но Вера лежит, не встает и не режет На кухне желанной колбаски ему. Зубами скрипит. Он приходит на скрежет. По пятницам. Полный. И сразу всему! ВЕРА ПОЛОЗКОВА

Каждый раз кажется — вот ещё сдашь этот экзамен, сделаешь вот эту штуку, съездишь вот туда — и ВСЁ! Можно будет выдохнуть, расслабиться... а как только заканчиваешь одно, неизбежно появляется ещё что-то, куда надо пойти, что сделать... Это и прекрасно и невыносимо одновременно. Как же хочется себе порой сказать "ХВАТИТ, БОБЁР, ВЫДЫХАЙ!!" ан нет!

У Юльки замечательная бабушка. Она,конечно, старенькая и больная уже, но то, как здорово она ругается, как весело, как ворчливо но при этом позитивно смотрит на жизнь — и при виде её очень сильно жить хочется, чесслово)

А ещё я выяснила, что оказывается неплохо отношусь к креведкам. И очень хочу пойти с кем-нибудь в лес по грибы... НУ ОЧЕНЬ!!

nbsp;   

Собрались как-то наши девоньки океан повидать. Заодно Владивосток и острова посетить. Вот что и вышло:

Я очень хочу провести эксперимент. три недели, Англия, уединенный домик на скалистом берегу, чайки, одиночество. в округе-максимум трое незнакомых людей и ежедневные ночные байки у костра. теплые клетчатые пледы и кофе. много аглийского, хороших книг,зарисовок, песен под гитару мыслей и веселых, полных неправлиных купаний будней. я хочу убежать и освободиться. океан и свежий холодный пронизывающий ветер, уносящий печали.

Глава четвертая: Небеса

I

Бо размеренно прохаживался по своей каморке, заложив руки за спину.
— А теперь еще раз повтори мне, почему этим должен заняться Стив, а не ты, — он развернулся и посмотрел на сидящую, неслыханная роскошь, в кресле Тигу. Девушка устало помассировала переносицу и снова сверилась со своими каракулями, которыми был испещрен обрывок какой-то инструкции:
— Потому что я хочу в первую очередь разобраться с сигнальной системой, уничтожающей оружие. А пересчитать пулеметы на башне и нарисовать схему их расположения сможет любой дурак, — Тига вздохнула. — Тем более, чтобы сделать точную схему, понадобится несколько человек, а кто меня будет тут слушаться? Пусть лучше этим занимается Стив.
Стив, сидящий в углу комнаты, всем своим видом выражал желание заняться обходом башни немедленно. Он крайне неуютно чувствовал себя рядом с Бо, особенно когда Лейн не было поблизости. В вопросах политики он безоговорочно доверял своей девушке, избегая участия в подобных событиях, и сейчас чувствовал себя не в своей тарелке.
— Хм-м-м-м, — полным сомнения голосом протянул Боуин. — Ты уверена, что так будет лучше?
Тига раздраженно фыркнула и встала с кресла. Ее взгляд скользнул по обстановке комнаты, в который раз отметив ее богатство. Хоть Бо и пытался создать впечатление грубоватого и простого мужлана, вещи, заполняющие помещение, свидетельствовали об обратном. Кресла, мягкий диван, настоящий комод и даже пластиковый столик — все это было хоть и весьма потрепанным, но вполне целым и удобным. Девушке удалось заметить несколько книг, небрежно спрятанных между подушками дивана, и она улыбнулась про себя. Этот человек тосковал по цивилизации, что бы это не значило в его понимании. Хотя, остальную мебель все-таки заменяли вездесущие ящики.

В комнате были большие окна, из которых было так удобно смотреть на огни ночного города. Комната была просторной, но мебели было немного. Диван, пара кресел, книжный шкаф и комод в углу. На комоде долгое время стояла фотография мужчины.
Но в один из дней она пропала.
А через месяц пропал весь привычный мир.

— Ох, Бо! Либо не мешай мне хоть что-то делать, либо делай все сам! — Тига раздраженно взмахнула бумажонкой. — Достаточно и капризов Лейн... а...
Девушка нахмурилась. Маленький секрет Лейн, о котором было необходимо помнить постоянно, причинял ей нимало неудобств. Бо производил впечатление крайне внимательного человека, а Тига была рассержена и сильно нервничала. В таком состоянии ляпнуть глупость было проще простого.
Ей отчаянно не хватало пространства, воздуха и свиста ветра над головой. А необходимость рассуждать, вдалбливая свои мысли в чужие головы, вместо того, чтобы просто действовать, приводила девушку в бешенство.
— За Лейна не волнуйтесь, — подал голос Стив. — Он еще мелкий, психует иногда. В конце концов он все равно сделает то, что от него просили. Тем более, сами понимаете, быстро не получится — задачка-то не из простых...
Они понимали.
Собрать максимальное количество инструментов и разнообразного оружия у жителей убежища было той еще задачей. Люди крайне неохотно отдавали свое имущество, и речи про то, что это делается ради общего блага, были им откровенно до лампочки. Лейн с компанией избранных телохранителей Боуина буквально вколачивали эту идею в головы счастливых обладателей всего необходимого. Но Тига настояла на том, что чем больше вещей такого толка будет у них в распоряжении, тем проще будет решить эту сложную проблему.
Проблему отрывающего руки оружия. На этой почве возник небольшой скандал.
Тига считала, что если оружие взрывается в руках, то внутри должен быть заряд, который можно извлечь. Лейн на это ответила, что если бы все было так просто, кто-то бы уже додумался до этого. После чего Тигой была подвергнута сомнению сама идея о том, что из всех присутствующих хоть кто-то в состоянии думать головой, что едва не закончилось мелкой потасовкой. Во избежание дальнейших проблем Бо развел скандалисток в разные углы и поспешил озадачить. В итоге кипящая от ярости Лейн была заслана гонцом в дебри убежища, а Тигу Боуин мягко но непреклонно заставил составить точный план действий и записать его где-нибудь, чтобы не потерялся.
— Ну, я, наверное, пойду... — неуверенно протянул Стив. — Чем раньше мы начнем, тем скорее закончим...
— Нет, ты подождешь, — с нажимом произнес Бо. — Я хочу, чтобы с тобой отправилось несколько верных мне ребят. После того, что случилось с Фредом, кое-кто может устроить тебе несчастный случай, а мне сейчас это не выгодно.
Стив заметил, как Бо выделил слово "сейчас", и внутренне поежился. Главарь держал своих подчиненных в постоянном напряжении, но нервы Стива уже звенели, как струна, и каждый новый тычок в его сторону вполне мог закончиться срывом. Парень понурился и принялся изучать свои ногти.
— Несчастный случай — это плохо, — пробормотала Тига. — Тогда и мне нужны люди.
— А ты-то куда собралась? — Бо резко переключил внимание на девушку.
— Как бы тебе сказать... — пожала плечами она. — Я подумала, что тебе вряд ли захочется, чтобы я разбирала пистолеты в поисках взрывчатки прямо тут. Кто знает, что может случиться. К тому же мне будет необходимо проверять свои догадки, а значит, нужно найти местечко недалеко от башни. Как раз возле опасного периметра.
Выражение лица Боуина не изменилось, но каким-то образом стало понятно, что он не в восторге от этой идей. Мужчина на минуту задумался, потом вздохнул и ответил девушке коротким кивком:
— Не могу поспорить с тем, что ты права.
— Хо-ро-шо, — протянула девушка. — Тогда позови сюда Вейна, потому что я хочу, чтобы со мной был хоть кто-то, кого я знаю.
Бо опять нахмурился.
— Наглеешь, детка, — грозно произнес он. Но Тига уловила в его голосе намек на веселье и решила попытать счастья еще один раз.
— А еще я хочу вымыться, — безапелляционно заявила она, краем глаза заметив, как при этом поморщился Стив. Вероятно, ее наглость повергла его в настоящий шок, и теперь он сидел, боясь привлечь к себе внимание разозленного вожака.
— Ну знаешь! — еще более грозно пробасил Бо. — Твоя наглость переходит все границы! Надеюсь, ты сможешь потом отработать все свои капризы...
Он подошел к девушке вплотную и неожиданно подмигнул. Тига поперхнулась и невольно отступила на шаг.
— Вот это я понимаю... Уважение... — Боуин двумя пальцами аккуратно схватил клочок бумаги, на котором были записаны основные детали плана, и выдернул его из руки девушки. — В душе он тебе не понадобится. А душ, собственно, там.
Мужчина развернулся и ткнул пальцем в зашторенную дверь. Как вожак, Бо выбрал себе лучшее место во всем убежище — просторное помещение, которое раньше служило пунктом наблюдения для охраны, а потому все доступные удобства были у него под рукой. Тига проскользнула мимо него и с удивлением заглянула в крохотную каморку. На толстых перекладинах под потолком был закреплен большущий пластиковый бак с водой, от которого тянулся кусок шланга с краном. В полу была пробита дырка для стока. В условиях локального апокалипсиса подобная изобретательность была настоящим чудом.
— Вытрешься этим, — бесшумно подкравшийся сзади Бо бросил ей на голову кусок чистой тряпки и крепко хлопнул девушку по заднице. Та ойкнула и молнией метнулась в импровизированную душевую.
Стив понуро наблюдал за этим спектаклем со своего ящика, гадая, чем в конце концов все это обернется.

И, да, будем объективны, когда я уже получу по башке.

Бо, не спешивший отходить от двери, которая по каким-то необъяснимым причинам все никак не закрывалась плотно, удовлетворенно крякнул, когда из душа донесся звук текущей воды, и наконец-то отвлекся от щели.
— Хор-р-рошенькая, — поделился он наблюдениями со Стивом. Тот угрюмо кивнул. Бо наградил его долгим взглядом и добавил:
— Хотя твоя Лейн тоже ничего. Живенькая.
Стив вскочил на ноги, сжимая кулаки. На него было жалко смотреть — бледное лицо, синяки и огромные, полные ужаса глаза. Боуин улыбнулся во весь рот, и эту улыбку вряд ли можно было назвать доброй.
— Сядь.

Но вы здесь, а значит должны расплатиться за то, что провинились. Я бы предложил тебе расплатиться своей девчонкой, если бы она была, Стив...

Парень судорожно вздохнул и подчинился приказу.

Посмотрела скандальный клип Раммштайна — Пусси. Ехтыль-мохтыль, Рамштец в своем репертуаре. Судя по тому, сколько там было цензуры, то порнография та еще. Текст, который на английском, тоже феерически интеллектуален. Но я их за музыку люблю, вот.

Вчера ходила в театр. Гастроли Малого Московского. "Ревизор". Что ни говори, а я хожу в театр для собственного удовольствия, а не для ради критики, поэтому ничего плохого не скажу)) Интересно выяснилось, что из школьной программы я Ревизора уже почти и не помню, а играли хорошо,и как прошли 4 часа я и не заметила...

Лежала сегодня утром на полу и смотрела в открытое окно — а за окном проплывали облака, да так быстро, что мне стало казаться, что это не они плывут, а мы летим — вместе с домом... летим так, кружимся — ощущение абсолютно реалистическое. А потом облака прошли, дом ещё немного покачался у точки равновесия и остановился...