Блоги

Захотел я уйти в себя — а там никого. Переломано все, будто после большого погрома. Роберт Рождественский.

Измени отношение к вещам, которые тебя беспокоят, и ты будешь от них в безопасности. Марк Аврелий.

“Это не нравится мне”. — Почему? — “Я не дорос до этого”. — Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек? Фридрих Ницше.

Я лишь хотел пробудить в вас стыд за то, что о далёких войнах, о моде, о сплетнях, о литературе и искусстве вы знаете больше, чем о весне, которая каждый день затевает свои буйные игры за воротами ваших городов. Герман Гессе.

Разве идеалы существуют для того чтобы их достигнули? Разве мы, люди, живем для того чтобы отменить смерть? Нет, мы живем чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы. Герман Гессе.

Если ты не такой, как другие, то обречен на одиночество. Относиться к тебе будут подло. Олдос Хаксли. "О, дивный новый мир."

Совершая какое-либо действие, спроси себя: «Какое значение оно будет иметь для моей собственной природы? Не придется ли в нем раскаиваться?» Еще немного, и я уже мертв, и все для меня исчезнет. Если моя настоящая деятельность достойна существа разумного, общественного, подчиняющегося тому же закону, что и бог, то чего еще мне желать? Марк Аврелий.

Что такое жизнь? Разговоры о смерти. А смерть? Невозможность поговорить о жизни. Хуан Рамон Хименес.

Слова — это волочильный стан, на котором можно растянуть любое чувство. Гюстав Флобер. "Госпожа Бовари"

Счастлив тот, кто при малых средствах пользуется хорошим расположением духа, несчастлив тот, кто при больших средствах не имеет душевного веселья. Платон.

Наше общество — это общество хронически несчастных людей, мучимых одиночеством и страхами, зависимых и униженных, склонных к разрушению и испытывающих радость уже от того, что им удалось «убить время», которое они постоянно пытаются сэкономить. Эрих Фромм.

Всякий охотнее рассуждает о чужом ремесле, нежели о своем собственном, надеясь прослыть, таким образом, знатоком еще в какой нибудь области. Мишель де Монтень..

Я люблю, когда в тонком стакане играет золотистое вино; я люблю, усталый, протянуться в чистой постели; мне нравится весной дышать чистым воздухом, видеть красивый закат, читать интересные и умные книги. Я люблю себя, силу своих мышц, силу своей мысли, ясной и точной. Я люблю то, что я одинок и ни один любопытный взгляд не проник в глубину моей души с её тёмными провалами и безднами, на краю которых кружится голова. Никогда я не понимал и не знал того, что люди называют скукою жизни. Жизнь интересна, и я люблю её за ту великую тайну, что в ней заключена, я люблю её даже за её жестокости, за свирепую мстительность и сатанински весёлую игру людьми и событиями. Леонид Андреев.

Человек творчества и человек креативности. — Человек креативности — за скорую самореализацию во всей ее принципиальной незрелости, потому что ему нет особого дела до культуры, а тем более до высокой культуры. Человек творчества — за саморазвитие и самовоспитание с их долговременностью и куда более строгими жизненными императивами, им должно предшествовать самореализации, потому что только так возможно привнести в мир принципиальную новизну, обладающую значением для культуры. Он являет себя как нечто удивительное и удивляющее в современности (людей редких и знатоков), и вместе с тем как нечто безразличное массе. Человек же креативности, подобно автомобилю на короткой гоночной трассе, всегда на объезженной дороге к известной цели, а позади человека творчества всегда долгий путь, сочетание вех которого является уникальным. Современный человек творчества — философ и контркультурщик в одном лице (помимо своего призвания) — самобытен, его искусством управляют выведенные им самим законы, природа творчества такова, что оно должно быть связано с жизнетворчеством — отталкиваться от него или врастать в него, поэтому творец является личностью в полном смысле, современным же человеком креативности — по преимуществу комментатором и соединителем (помимо выбранного занятия) — управляют законы, подсмотренные у других, в лучшем случае, их незатейливые комбинации, поэтому креативщик является лишь тенью личности, ее слабым отзвуком в отношении культуры. Сергей Шаповалов.

Об убеждении и справедливости. — То, что человек говорит, обещает, решает в горячке страсти, необходимо выполнять потом, когда он охладится и отрезвеет, — это требование относится к наиболее тяжким ношам, обременяющим человечество. Необходимость навсегда признать справедливыми результаты сделанного во гневе, в пылающей огнем мести, в энтузиазме самоотверженности способна вызвать тем большее ожесточение против этих чувств, чем больше именно перед ними повсюду слепо преклоняются, особенно художники. Последние поощряют и всегда поощряли высокую оценку страстей; правда, они прославляют и устрашающие способы утоления страсти, к каким прибегает человек, — порывы мстительности, влекущие за собою смерть, увечье, добровольное изгнание, и отречение разбитых сердец. Как бы там ни было, когда художники поддерживают любопытство к страстям, они словно хотят сказать этим: без страстей вы так ничего и не испытали. — Если мы поклялись кому-то в верности, возможно, и вовсе чисто воображаемому существу, скажем, какому-нибудь богу, если отдали кому-то свое сердце, скажем, монарху, партии, женщине, церковному ордену, художнику, мыслителю, сделав это в состоянии ослепленной иллюзии, вызвавшей в нас восторг и представившей эти существа достойными любого почитания, любой жертвы, — то неужто мы неизбежно оказались в плену? Разве мы не поддались тогда самообману? Не было ли это гипотетическим обещанием, данным, правда, при молчаливой предпосылке, что те существа, которым мы себя посвятили, и на самом деле таковы, какими мы их себе представляем? Обязаны ли мы хранить верность своим заблуждениям, даже осознавая, что этою верностью чиним вред своему лучшему «я»? — Нет, не существует никакого закона, никакого обязательства этого рода, и мы должны стать предателями, проявлять неверность, все снова и снова отрекаться от своих идеалов. Нам не перешагнуть из одной поры своей жизни в другую, не причиняя этих страданий предательства, да и самим от этого не страдая. Может быть, нам надо было укрощать порывы нашего чувства, чтобы избежать этих страданий? Но тогда, наверное, мир сделался бы для нас слишком уж безрадостным, слишком призрачным? Нет уж, давайте лучше спросим себя, являются ли эти страдания неизбежными при смене убеждений и не зависят ли они от ошибочного мнения или оценки. Почему люди восхищаются тем, кто хранит верность своему убеждению, и презирают того, кто его меняет? Боюсь, ответ должен гласить: потому что каждый думает, что такую смену вызывают лишь соображения низкой выгоды или личного страха. Иными словами: люди, по сути, думают, что никто не меняет своих мнений, покуда они для него выгодны или по крайней мере — покуда они для него безвредны. Но если дело обстоит так, то это свидетельствует далеко не в пользу интеллектуальной значимости всех убеждений вообще. Давайте исследуем, как возникают убеждения, и посмотрим, не переоцениваются ли они сверх меры: тогда получится, что и к смене убеждений в любом случае прилагается неверная мерка и что доселе мы имели обыкновение страдать от этой смены чрезмерно. Фридрих Ницше.

Что до привязанности детей к родителям, то это скорей уважение. Дружба питается такого рода общением, которого не может быть между ними в силу слишком большого неравенства в летах, и к тому же она мешала бы иногда выполнению детьми их естественных обязанностей. Ибо отцы не могут посвящать детей в свои самые сокровенные мысли, не порождая тем самым недопустимой вольности, как и дети не могут обращаться к родителям с предупреждениями и увещеваниями, что есть одна из первейших обязанностей между друзьями. Мишель де Монтень.

“Наступает день, когда ты понимаешь, что переворачивать страницу — это лучшее чувство в мире, потому что ты понимаешь, что в книге есть гораздо больше, чем страница, на которой ты застрял”. Зейн Малик.

Без мелодии. — Есть на свете люди, которым до того свойственны постоянная самодостаточность и гармоничное сочетание всех способностей, что им претит всякая целеполагающая деятельность. Они подобны музыке, состоящей из одних только продолжительных гармонических аккордов, в которой нет и намека на артикулированно проведенную мелодию. Всякое внешнее воздействие заканчивается только тем, что челнок тотчас снова выпрямляется в волнах гармонического благозвучия. Современные люди обычно оказываются в безвыходном тупике, встречая такие натуры, из которых ничего не выходит, но которым невозможно сказать, что они и есть ничто. Однако в некоторых обстоятельствах их вид заставляет задаться странным вопросом: «Да зачем вообще нужна мелодия? Неужто нам не довольно того, чтобы жизнь спокойно отражалась в глубоком озере?». — В средневековье таких натур было куда больше, чем в наше время. Как редко нынче наталкиваешься на человека, который мирно и радостно может жить, довлея себе, даже в толпе, и приговаривать, подобно Гёте: «Всего лучше глубокая тишина, в которой я живу и расту к миру, обретая то, чего они не могут отнять у меня огнем и мечом». Фридрих Ницше.

Я заперся в себе, как в древнем непрозрачном доме — я завалил дверь камнями, я завесил окна. Евгений Замятин/

Все те, кого мы когда-то любили, заставляли нас страдать; но искореженная дорога, оставшаяся после них в памяти — прекрасное зрелище для разума. Таким образом, благодаря мышлению мы осознаем то, что не способны были знать в начале, а именно — что, когда мы полагали, что теряем время, мы уже обучались знакам. Жиль Делёз.