Блоги

я всегда думал, что я буду первым, первым, покинувшим вас. я всегда думал, что я— буду первым, я всегда думал об этом, когда видел ваши лица, но сейчас, оставшись один, я понимаю, насклько сильно я ошибался. о небо, о боги, я всегда, я всегда думал, что я буду первым! о горечь греха, греха выжившего, отныне я знаю, какова ты на вкус! о боги! я всегда думал, что я буду первым, я всегда..

радуйтесь тому, что дышите летом, радуйтесь тому, что помните себя. только не вспоминайте, что кто-то кутается в жалкую простынь тепла. не забывайте, в ком-то навечно [поселилась] осенняя хандра и зимняя свежесть, и тонкие пальчики изо льда касаются их сердец, и тонкие пальчики солнца отмирают, касаясь их тел. и тонкий след ветра проходит меж стен, оставляя едва заметную чистую линию на пыльных стеклах квартир, в которых живут эти зимние люди, в которых почти никто никогда не живет. и тонкие, тонкие, хрупкие, хрупкие, вязкие, вязкие, вечные, вечные, перепутавшиеся артерии проводов колышутсяот этого быстрого ветра, только что унесшего несколько тысяч разбившихся ледяных жизней. радуйтесь тому, что вы дышите летом, радуйтесь тому, что в ваших сердцах не царит вечная зима. радуйтесь! радуйтесь! а я...

Блин, надо работать, а настроение ни разу не рабочее. Вчера был день запойного просмотра всего подряд — начиная от двадцати серий Сейлор мун, заканчивая чисто английскими убийствами и Коломбо. Мне лениво до чертиков писать нубские квесты для карантина, я хочу сидеть и читать весь день, а потом пойти поспать и съесть чего-то вкусненького. Мне ужасно-ужасно лениво.

выяснила что на ближайшую неделю у меня отсутствуют какие бы то ни было планы. те жалкие наметки, что были, нещадно срываются. я совершаю какие-то несусветные глупости, ляпы, плюю на них с высокой колокольни и стараюсь думать, что на меня неразумную и обижаться-то нельзя )
больше всего пугает, что ничего не хочется... хочется только купаться, а купаться негде и не с кем поехать туда, где можно а остальное... пугает собственное безразличие. вот идёшь к чему-то, добиваешься, добиваешь человека по этому поводу, а потом думаю: а оно надо? и чувствую, что мне уже всё равно... Ооо! Я дебил.

Перенесу первых кракозябр сюда, чтоб красивенько было. Все равно их никто, кроме меня, не кормит.

Белой полосой прошла по моей черной жизни и отделила то что было, от того чего никогда не будет... лучше б убила...

Распространяю себя по сети в надежде быть услышанным... быть кому-то нужным...

Меня начинает раздражать, даже не раздражать а бесить, то как люди пытаются выявить твои орфографические ошибки... Вы читаете произведения для того что бы получить какие то эмоции, зародились какие-то мысли или для того чтоб показать свою грамотность? Я не вылизываю свои произведения и это вовсе не произведения... это мои мысли...просто...мысли... плохие, хорошие, красиво поданые или в грязной упаковке, но это мои мысли, я этим живу... я не люблю коментировать свои действия и слова... не для того я здесь... Не нравится орфография не читай... демократия в наших сердцах... Пьян всегда... пишу быстро и на волне эмоций и не могу потом прикасаться к тому что получилось... Это не научные статьи... это кусочки жизни... P.S. Спасибо всем кто с пониманием относится к тому что я делаю. Я искренне рад если кому-то это все нравится... Я не (еще раз) не очень люблю комментировать, но готов идти на общение... Просто коментарии к своему творчеству для меня как попытка оправдаться за что-то... а я этого не хочу... Я могу говорить только о последствиях... P.P.S. я сам с легкостью могу написать самую жесткую и правдивую критику на свое творчество...

творческий подъем на фоне личного кризиса... лучше бы был творческий кризис...

10 июля я запомню надолго (:
во-первых, нас приняли менты на 70 гривен. сходили на крышу посмотреть закат, блин)
во-вторых, я умудрилась не заметить на Хатобе в темноте ступеньку, вследствие чего на правой коленке огромная ссадина (18 лет девке, блин), левая в гипсе, ибо растянуты связки. по квартире прыгаю или езжу на компьютерном стуле, во вторник лететь в сша, так что пытаюсь усиленно лечить эту несчастную ногу, не наступать на нее и мазать вкусно пахнущей мазькой. но уже не болит, тьфу-тьфу-тьфу.

а вчера у нас было вот такая погода в девять вечера.

Задумался, почему интернет занял такое место в моей жизни. Наверное потому, что здесь можно скрыться, откинуть лишнее и оставить то, что нужно тебе в данный момент. Здесь можно быть услышанным, но при это остаться инкогнито. "Быть услышанным", наверное поэтому столько народу бежит в интернет. От друзей, семьи... или же наоборот к новым знакомствам. Но все равно все мы хотим быть услышанны, в большей или меньшей степени. Жизнь накладывает сильные ограничения на такое просто желание... Нет, я не говорю, что жизнь такая плохая, что кто-то виноват в том, что интернет в итоге оказывается единственным другом, я просто говорю, что в реальной жизни мы сами создаем себе ограничения, мы не можем раскрепоститься и наша искра тихонько гаснет... К чему все это? понятия не имею...

Когда ты рядом, Всё проходит, Вся горечь, боль и вся тоска. Когда твой голос — Ясный, добрый, Всё расставляет на места, Я начинаю верить свято, Что будет так, что всё пройдёт, Что завтра светлый день настанет И зло с собою заберёт. Навек ты занял, Друг мой милый, Заветный в сердце уголок.

Что маленькая Анори-кун делает в субботу в полночь? Правильно! Ест батон с кабачковой икрой, думает о лаке для волос и новой туши, беседует с работодателем и ваяет концепт для игры. Ура-ура магам-полуночникам! Я люблю свою работу...






А еще я сегодня купила умопомрачительную пляжную сумку с радужными овцами!

я вам обещаю в этом году посмотреть 100 фильмов и прочитать 100 книг.
оцениваю их по десятибалльной шкале:
0 — полный отстой
10 — потрясающе, на грани с гениально)
* — звездочкой обозначено то, что стоит смотреть и читать среднестатистическому зрителю и читателю
** курсивом — в процессе (относительно книг и наполовину просмотренных фильмов)
*** оффтопом — новое

итак, с 01.01.2009

фильмы
(на Кинопоиске)
001 Омен — 8
002 Сумерки — 9*
003 Стиляги — 8*
004 Обитаемый остров — 6
005 Инди — 9
006 Адмирал — 5
007 Асса — 9
008 Игла — 8
009 Империя Волков — 7
010 Мадагаскар 2 — 9
011 Глухой пролет — 9*
012 Звездная пыль — 9*
013 Управление гневом — 9*
014 Сказки на ночь — 9*
015 День, когда Земля остановилась — 5
016 Донни Дарко — 2
017 Кровь и Шоколад — 9
018 Загадочная история Бенджамина Баттона — 7
019 Миллионер из трущоб — 8
020 Впусти меня — 7
021 Юленька — 3
022 Мост в Терабитию — 10*
023 Хранители — 2
024 Шаг Вперед 2 — 9
025 Шаг Вперед — 8
026 V значит Вендетта — 9*
027 Форсаж — 9
028 Эрагон — 8
029 Форсаж 2 — 8
030 Дух Времени — 8*
031 Обитаемый Остров: Схватка — 7
032 V for Vendetta (English) — 9*
033 Амели — 9*
034 Люди Икс: Начало. Росомаха — 7
035 Властелин Колец: Братство Кольца (режиссерская версия) — 10*
036 Властелин Колец: Две Крепости (режиссерская версия) — 10*
037 Ангелы и Демоны — 9*
038 Repo! The Genetic Opera 10*
039 Вечное сияние чистого разума — 8*
040 Человек дождя — 9*

книги
(на LiveLib)
001 Милан Кундера — Невыносимая легкость бытия — 9*
002 Стругацкие — Обитаемый Остров — 7
003 Сергей Лукьяненко — Мальчик и Тьма — 8
004 Сергей Лукьяненко — Рыцари Сорока Островов — 8
005 Макс Фрай — Жалобная Книга — 9*
006 Стефани Майер — Сумерки — 6
007 Стефани Майер — Новолуние — 4
008 Стефани Майер — Затмение — 8
009 Стефани Майер — Рассвет — 9
010 Стефани Майер — Солнце Полуночи — 7
011 Аноним — Дневник Алисы — 9*
012 Чак Паланик — Бойцовский клуб — 3
013 Джоан Роулинг — Сказки барда Бидля — 9
014 Харуки Мураками — Слушай песню ветра — 8
015 Дэн Браун — Ангелы и демоны — 10*
016 Харуки Мураками — Пинбол 1973 — 9
017 Пехов — Хроники Сиалы: Крадущийся в тени — 9
018 Пехов — Хроники Сиалы: Джанга с тенями — 10
019 Пехов — Хроники Сиалы: Вьюга Теней — 8
020 Нил Гейман — Звездная пыль — 4
021 Ольга Громыко — Год Крысы. Видунья — 9*
022 Марина и Сергей Дяченки — Дика Енергія. Лана. 9*
023 Лукьяненко — Л значит люди — 9*
024 Харуки Мураками — Охота на овец — 8
025 Пехов — Искатели Ветра — 7

запись создана: 19.10.2008 в 22:30

Ура! Йес! Я взяла себе билеты в Херсон! Я еду-еду-еду на море...

1. я должен тебе яду, мой милый, примешь ли ты сей стеклянный флакон? полюбуешься на переливы? или сразу выпьешь его? я должен тебе яду, мой милый, ты бросил меня одного. я должен тебе яду, мой милый, сразу за все, сразу за все, что ты сделал и что ты забыл сотворить со мной. или с кем-то другим. я должен тебе яду, мой милый, такого, чтобы ты никогда больше не был кем-то любим. ты должен мне яду, мой милый! ты должен мне яду, слышишь ли ты меня? ТЫ должен мне яду, потому что я отравлен воздухом, которым дышишь ты. 2. я всегда рисовал тебе красные волосы, и темно-карие глаза. а ты оказался блондином, зеленоглазым блондином. я неверно тебя рисовал? я неверно тебя видел? в каком из моментов ты солгал мне? в каком из своих движений ты изменился? ответа я не услышу, ведь ты— всего лишь картинка, которая была отравлена мной- там, где мое дыхание коснулось твоих нарисованных губ. я должен дать яду тебе, ты должен дать яду мне, ведь именно так прощаются с восхищением, мутировавшим в общепризнанную любовь.

Решила перечитать Бредбери. Охо-хо... Когда я читала его раньше, я была еще маленькая. А сейчас... Ножом по горлу.

Спасибо Джа, он рассказал мне про мультик по одному из моих любимых рассказов и про "Вельд", который я тоже очень люблю.




В гостиной говорящие часы настойчиво пели: тик-так, семь часов, семь утра, вставать пора! — словно боясь, что их никто не послушает. Объятый утренней тишиной дом был пуст. Часы продолжали тикать и твердили, твердили свое в пустоту: девять минут восьмого, к завтраку все готово, девять минут восьмого!

На кухне печь сипло вздохнула и исторгла из своего жаркого чрева восемь безупречно поджаренных тостов, четыре глазуньи, шестнадцать ломтиков бекона, две чашки кофе и два стакана холодного молока.

— Сегодня в городе Эллендейле, штат Калифорния, четвертое августа две тысячи двадцать шестого года, — произнес другой голос, с потолка кухни. Он повторил число трижды, чтобы получше запомнили. — Сегодня день рождения мистера Фезерстоуна Годовщина свадьбы Тилиты. Подошел срок страхового взноса, пора платить за воду, газ, свет.

Где то в стенах щелкали реле, перед электрическими глазами скользили ленты памятки.

Восемь одна, тик-так, восемь одна, в школу пора, на работу пора, живо, живо, восемь одна! Но не хлопали двери, и не слышалось мягкой поступи резиновых каблуков по коврам.

На улице шел дождь. Метеокоробка на наружной двери тихо пела: "Дождик, дождик целый день, плащ, галоши ты надень..." Дождь гулко барабанил по крыше пустого дома.

Во дворе зазвонил гараж, поднимая дверь, за которой стояла готовая к выезду автомашина... Минута, другая — дверь опустилась на место.

В восемь тридцать яичница сморщилась, а тосты стали каменными. Алюминиевая лопаточка сбросила их в раковину, оттуда струя горячей воды увлекла их в металлическую горловину, которая все растворяла и отправляла через канализацию в далекое море. Грязные тарелки нырнули в горячую мойку и вынырнули из нее, сверкая сухим блеском.

Девять пятнадцать, — пропели часы, — пора уборкой заняться.

Из нор в стене высыпали крохотные роботы-мыши. Во всех помещениях кишели маленькие суетливые уборщики из металла и резины Они стукались о кресла, вертели своими щетинистыми роликами, ерошили ковровый ворс, тихо высасывая скрытые пылинки. Затем исчезли, словно неведомые пришельцы, юркнули в свои убежища Их розовые электрические глазки потухли. Дом был чист.

Десять часов. Выглянуло солнце, тесня завесу дождя. Дом стоял одиноко среди развалин и пепла. Во всем городе он один уцелел. Ночами разрушенный город излучал радиоактивное сияние, видное на много миль вокруг.

Десять пятнадцать. Распылители в саду извергли золотистые фонтаны, наполнив ласковый утренний воздух волнами сверкающих водяных бусинок. Вода струилась по оконным стеклам, стекала по обугленной западной стене, на которой белая краска начисто выгорела. Вся западная стена была черной, кроме пяти небольших клочков. Вот краска обозначила фигуру мужчины, катящего травяную косилку. А вот, точно на фотографии, женщина нагнулась за цветком. Дальше еще силуэты, выжженные на дереве в одно титаническое мгновение... Мальчишка вскинул вверх руки, над ним застыл контур подброшенного мяча, напротив мальчишки — девочка, ее руки подняты, ловят мяч, который так и не опустился

Только пять пятен краски — мужчина, женщина, дети, мяч. Все остальное тонкий слой древесного угля.

Тихий дождь из распылителя наполнил сад падающими искрами света...

Как надежно оберегал дом свой покой вплоть до этого дня! Как бдительно он спрашивал: "Кто там? Пароль?" И, не получая нужного ответа от одиноких лис и жалобно мяукающих котов, затворял окна и опускал шторы с одержимостью старой девы. Самосохранение, граничащее с психозом, — если у механизмов может быть паранойя.

Этот дом вздрагивал от каждого звука. Стоило воробью задеть окно крылом, как тотчас громко щелкала штора и перепуганная птица летела прочь. Никто даже воробей — не смел прикасаться к дому!

Дом был алтарем с десятью тысячами священнослужителей и прислужников, больших и маленьких, они служили и прислуживали, и хором пели славу. Но боги исчезли, и ритуал продолжался без смысла и без толку.

Двенадцать.

У парадного крыльца заскулил продрогнувший пес.

Дверь сразу узнала собачий голос и отворилась. Пес, некогда здоровенный, сытый, а теперь кожа да кости, весь в парше, вбежал в дом, печатая грязные следы. За ним суетились сердитые мыши — сердитые, что их потревожили, что надо снова убирать!

Ведь стоило малейшей пылинке проникнуть внутрь сквозь щель под дверью, как стенные панели мигом приподнимались, и оттуда выскакивали металлические уборщики. Дерзновенный клочок бумаги, пылинка или волосок исчезали в стенах, пойманные крохотными стальными челюстями. Оттуда по трубам мусор спускался в подвал, в гудящее чрево мусоросжигателя, который злобным Ваалом притаился в темном углу.

Пес побежал наверх, истерически лая перед каждой дверью, пока не понял как это уже давно понял дом, — что никого нет, есть только мертвая тишина.

Он принюхался и поскреб кухонную дверь, потом лег возле нее, продолжая нюхать. Там, за дверью, плита пекла блины, от которых по всему дому шел сытный дух и заманчивый запах кленовой патоки.

Собачья пасть наполнилась пеной, в глазах вспыхнуло пламя. Пес вскочил, заметался, кусая себя за хвост, бешено завертелся и сдох. Почти час пролежал он в гостиной.

Два часа, — пропел голос.

Учуяв наконец едва приметный запах разложения, из нор с жужжанием выпорхнули полчища мышей, легко и стремительно, словно сухие листья, гонимые электрическим веером.

Два пятнадцать.

Пес исчез.

Мусорная печь в подвале внезапно засветилась пламенем, и через дымоход вихрем промчался сноп искр.

Два тридцать пять.

Из стен внутреннего дворика выскочили карточные столы. Игральные карты, мелькая очками, разлетелись по местам. На дубовом прилавке появились коктейли и сэндвичи с яйцом. Заиграла музыка.

Но столы хранили молчание, и никто не брал карт.

В четыре часа столы сложились, словно огромные бабочки, и вновь ушли в стены.

Половина пятого.

Стены детской комнаты засветились.

На них возникли животные: желтые жирафы, голубые львы, розовые антилопы, лиловые пантеры прыгали в хрустальной толще. Стены были стеклянные, восприимчивые к краскам и игре воображения. Скрытые киноленты заскользили по зубцам с бобины на бобину, и стены ожили. Пол детской колыхался, напоминая волнуемое ветром поле, и по нему бегали алюминиевые тараканы и железные сверчки, а в жарком неподвижном воздухе, в остром запахе звериных следов, порхали бабочки из тончайшей розовой ткани! Слышался звук, как от огромного, копошащегося в черной пустоте кузнечных мехов роя пчел: ленивое урчание сытого льва. Слышался цокот копыт окапи и шум освежающего лесного дождя, шуршащего по хрупким стеблям жухлой травы. Вот стены растаяли, растворились в необозримых просторах опаленных солнцем лугов и бездонного жаркого неба. Животные рассеялись по колючим зарослям и водоемам.

Время детской передачи.

Пять часов. Ванна наполнилась прозрачной горячей водой.

Шесть, семь, восемь часов. Блюда с обедом проделали удивительные фокусы, потом что-то щелкнуло в кабинете, и на металлическом штативе возле камина, в котором разгорелось уютное пламя, вдруг возникла курящаяся сигара с шапочкой мягкого серого пепла.

Девять часов. Невидимые провода согрели простыни — здесь было холодно по ночам.

Девять ноль пять. В кабинете с потолка донесся голос:

— Миссис Маклеллан, какое стихотворение хотели бы вы услышать сегодня?

Дом молчал.

Наконец голос сказал:

— Поскольку вы не выразили никакого желания, я выберу что-нибудь наудачу.

Зазвучал тихий музыкальный аккомпанемент.

— Сара Тисдейл. Ваше любимое, если не ошибаюсь...

Будет ласковый дождь, будет запах земли.

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах.

И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну

Пережито-забыто, ворошить ни к чему

И ни птица, ни ива слезы не прольет,

Если сгинет с Земли человеческий род

И весна... и Весна встретит новый рассвет

Не заметив, что нас уже нет.

В камине трепетало, угасая, пламя, сигара осыпалась кучкой немого пепла. Между безмолвных стен стояли одно против другого пустые кресла, играла музыка.

В десять часов наступила агония.

Подул ветер. Сломанный сук, падая с дерева, высадил кухонное окно. Бутылка пятновыводителя разбилась вдребезги о плиту. Миг — и вся кухня охвачена огнем!

— Пожар! — послышался крик. Лампы замигали, с потолков, нагнетаемые насосами, хлынули струи воды. Но горючая жидкость растекалась по линолеуму, она просочилась, нырнула под дверь и уже целый хор подхватил:

— Пожар! Пожар! Пожар!

Дом старался выстоять. Двери плотно затворились, но оконные стекла полопались от жара, и ветер раздувал огонь.

Под натиском огня, десятков миллиардов сердитых искр, которые с яростной бесцеремонностью летели из комнаты в комнату и неслись вверх по лестнице, дом начал отступать.

Еще из стен, семеня, выбегали суетливые водяные крысы, выпаливали струи воды и возвращались за новым запасом. И стенные распылители извергали каскады механического дождя. Поздно. Где-то с тяжелым вздохом, передернув плечами, замер насос. Прекратился дождь-огнеборец. Иссякла вода в запасном баке, который много— много дней питал ванны и посудомойки.

Огонь потрескивал, пожирая ступеньку за ступенькой. В верхних комнатах он, словно гурман, смаковал картины Пикассо и Матисса, слизывая маслянистую корочку и бережно скручивая холсты черной стружкой.

Он добрался до кроватей, вот уже скачет по подоконникам, перекрашивает портьеры!

Но тут появилось подкрепление.

Из чердачных люков вниз уставились незрячие лица роботов, изрыгая ртамифорсунками зеленые химикалии.

Огонь попятился: даже слон пятится при виде мертвой змеи. А тут по полу хлестало двадцать змей, умерщвляя огонь холодным чистым ядом зеленой пены.

Но огонь был хитер, он послал языки пламени по наружной стене вверх, на чердак, где стояли насосы. Взрыв! Электронный мозг, управлявший насосами, бронзовой шрапнелью вонзился в балки.

Потом огонь метнулся назад и обошел все чуланы, щупая висящую там одежду.

Дом содрогнулся, стуча дубовыми костями, его оголенный скелет корчился от жара, сеть проводов — его нервы — обнажилась, словно некий хирург содрал с него кожу, чтобы красные вены и капилляры трепетали в раскаленном воздухе. Караул, караул! Пожар! Бегите, спасайтесь! Огонь крошил зеркала, как хрупкий зимний лед. А голоса причитали: "Пожар, пожар, бегите, спасайтесь!" Словно печальная детская песенка, которую в двенадцать голосов, кто громче, кто тише, пели умирающие дети, брошенные в глухом лесу. Но голоса умолкали один за другим по мере того, как лопалась, подобно жареным каштанам, изоляция на проводах. Два, три, четыре, пять голосов заглохли.

В детской комнате пламя объяло джунгли. Рычали голубые львы, скакали пурпурные жирафы. Пантеры метались по кругу, поминутно меняя окраску; десять миллионов животных, спасаясь от огня, бежали к кипящей реке вдали...

Еще десять голосов умерли. В последний миг сквозь гул огневой лавины можно было различить хор других, сбитых с толку голосов, еще объявлялось время, играла музыка, метались по газону телеуправляемые косилки, обезумевший зонт прыгал взад-вперед через порог наружной двери, которая непрерывно то затворялась, то отворялась, — одновременно происходила тысяча вещей, как в часовой мастерской, когда множество часов вразнобой лихорадочно отбивают время: то был безумный хаос, спаянный в некое единство; песни, крики, и последние мыши-мусорщики храбро выскакивали из нор — расчистить, убрать этот ужасный, отвратительный пепел! А один голос с полнейшим пренебрежением к происходящему декламировал стихи в пылающем кабинете, пока не сгорели все пленки, не расплавились провода, не рассыпались все схемы.

И наконец, пламя взорвало дом, и он рухнул пластом, разметав каскады дыма и искр.

На кухне, за мгновение до того, как посыпались головни и горящие балки, плита с сумасшедшей скоростью готовила завтраки: десять десятков яиц, шесть батонов тостов, двести ломтей бекона — и все, все пожирал огонь, понуждая задыхающуюся печь истерически стряпать еще и еще!

Грохот. Чердак провалился в кухню и в гостиную, гостиная — в цокольный этаж, цокольный этаж — в подвал. Холодильники, кресла, ролики с фильмами, кровати, электрические приборы — все рухнуло вниз обугленными скелетами.

Дым и тишина Огромные клубы дыма.

На востоке медленно занимался рассвет. Только одна стена осталась стоять среди развалин Из этой стены говорил последний одинокий голос, солнце уже осветило дымящиеся обломки, а он все твердил:

— Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года, сегодня...

я зарядил дождем свое новенькое ружье и, выйдя на полную серых людей улицу, выбил из них всю пыль, весь серый цвет, смыл с их лица улыбки, выбил дробью капель всю грусть и всю злость. когда в моем патронтаже осталась последняя капля, передо мной стояли только куклы. глядя на них, я хотел закричать, но вместо этого выстрелил в себя. кап да кап— стекаю на пол- я —человек дождя. я зарядил дождем свой винчестер и смыл себя со стены этой жизни. дышите озоном, мои рукотворные мысли, дышите озоном— мертвые куклы. дышите озоном! выстреливаю по взлетающим голубям лучиком солнца. испаряю свой страх оскалом улыбки. я зарядил дождь...

Не мешай мне слушать тишину,
Не мешай мне щуриться на свет.
Я — город. Тот, который утонул.
И мне двенадцать тысяч лет.
Над головой трепещет океан,
Стирает в прах углы моих домов.
Я позабыл про пыль, и шум, и гам,
Я — город-призрак, дом забытых снов.

И на устах печать Аида:
Забудь про слово "Атлантида"...

Отдых у бабушки был сопряжён с неусыпным наблюдением за сим спиногрызом

Пока он спал я неожиданно отсняла несколько фото в провинциальном стиле