Блоги

десять двадцать мгновений кораблем вверх по вене поднимался пожар... десять двадцать мгновений.. портяжная мышца завязалась углом, судорогой свело щеки, а глаза стерлись о кость... десять двадцать мгновений... без шуток-двадцать ранений- синовиальных-навылет без слез.. десять двадцать мгновений, десять двадцать ранений, дальнейших полетов, дальнейших решений, оплошных шагов.. десять двадцать мгновений- и вылетает коленная чашечка из чьих-то пазов.. десять, двадцать мгновений...

а у маленького Энди было много другов, а у маленького Энди было много другов, а у другов маленького Энди не было ни капельки времени на бедного маленького Энди. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. а други маленькому Энди слова хорошие говорили, а други маленькому Энди обещания раздарили, а други маленькому Энди все внимания уделить обещали. бедному маленькому Энди.. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. и в гости маленькому Энди все никак не попасть, и в гости к маленькому Энди все никто не идет, и все грустней маленькому Энди от таких обломов. бедному маленькому Энди.. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. но был у маленького Энди один лишь враг, но был у маленького Энди один лишь враг, и однажды маленький Энди.. очень сильно задумался на эту тему маленький Энди.. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. и однажды заметил маленький Энди что все чаще он ходит в гости, и однажды вдруг понял маленький Энди что много времени он проводит.. и задумался маленький Энди- а нормально ли ходить в гости к врагу? озадачился маленький Энди.. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. и отправился маленький Энди- глаза круглые как помидорки- и пришел маленький Энди, и вопросом "врага" рассмешил.. "да не парься ты так, Энди! что хотел-то и получил." вот и вся история о маленьком Энди.. маленький Энди и так и сяк, изворачивался и так и сяк, выкручивался и так и сяк, а толку все никак и никак.. "а действительно,"-думал Энди,- "он мне враг, но в гости к нему я хожу постоянно,"-думал Энди,- "он мне враг, но всегда находит для меня время," — думал Энди,- "вот тебе и Зазеркалье! Брайан враг мне, но получше иных друзей," — решил Энди и остался общаться с врагом.. пусть и номинальным...

белый-серый-черный- как тоскливо одетый, полосато-унылый... кот? белый-серый-черный- в поисках сердца по улицам темным... кот? белый-серый-черный- пробежаться по крышам, спасая свою шкуру.. кот? белый-белый-черный- за вычетом серого, которого не было... два кота? белый-белый-черный... все болты отдам, себе не оставлю ни одного? белый-черный-черный- как камень на шее. заберите его! больно? белый-черный-черный- сумасшествием, обездоленностью.. как? белый-черный-черный- потусторонним красным глазом.. придет? белый-черный-черный- крыса убитым трупом у стены в переулке умрет? белый-белый-черный- на жизнь, на смерть, разлитым оловом.. болты? черный-черный-черный- убить мечту. найти себя. найти? белый-белый-белый- будь счастлив- криком в небо.. черный... кот? это мой город... потому что я- черный кот... белый-серый-черный носок...

вчера выбежала на 5 мин до магазина — с неба сыплет — первая мысль была "что за!" — без шапки всё-таки вышла, без шарфа! но потом-то я поняла, что это САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ СНЕГ!!! и как-то стало даже весело, ну и что что под ногами лужи. вот и сейчас он ещё лежит кое-где белыми плевками... ещё не всё потеряно?

(изображение)  

---

  ДА РАЗВЕ МОЖНО ДОКАЗАТЬ? ТРУДЫ ПОЭТОВ ВЕДЬ БЕСЦЕННЫ! ВЕДЬ ГЛАВНОЕ, — ИХ СМЫСЛУ ВНЯТЬ, А НЕ ЧИТАТЬ ОБЫКНОВЕННО. ГДЕ СЛОВО, ТАМ КУСОК ДУШИ; СТРОКА ОДНА, СУДЬБЫ МГНОВЕНЬЕ. МЫ С ВАМИ СЭР, КАК ФУТАЖИ, ВЛАДЕЕТ НАМИ ВДОХНОВЕНЬЕ.  

---

  ЧТОБ ФУТАЖИ СЛОЖИТЬ КРАСИВО НА КАДР ЖИЗНЕННЫХ ДОРОГ, БЫТЬ НАДО ВДОХНОВЕННЫМ ЛИРОЙ, НЕСТИ ВСЕМ БЕЗ СОЗНАНЬЯ СЛОГ. ВЫ МОЖЕТЕ ПИСАТЬ КРАСИВО ИЛИ С КРИВЫМИ НА ВЕСЬ ДЕНЬ, НО ДОЧЬ СТИХА КОНЕЧНО ЛИРА И ЕЙ ВОЯТЬ СТОЛБЦЫ НЕ ЛЕНЬ. ОНА БЕЗДУМНА ВДОХНОВЕННА В НЕЙ НЕТ ПОДЛОГА И ВРАЖДЫ, ОНА ОДНА НА ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ ЗОВЁТ СВОИХ ВРАГОВ НА ВЫ. ВРАГИ, ЧТО ПРОТИВ ВЫСТУПАЮТ И СЛОВОМ НАРАВЯТ БЛЕСНУТЬ, ОНИ ВО МНОГОМ УСТУПАЮТ ПРЕД НЕЙ УЖ ВЫСТЛАН МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ. ЖИВА ВСЕЛЕННАЯ И НЕБО! ЖИВЁТ В МИРУ СРЕДИ ЛЮДЕЙ, ПОДРУЖКА ЛИРА, БЕЗ ПРИПЕВА, ПОЁТ И ШЕПЧЕТ СОНМ ИДЕЙ.  

---

  ДА, Я НИЧТОЖНОЕ СОЗДАНЬЕ И ГЕНИЕМ НЕ ВЫРОС Я, НО ЖДЁТ ВАС ВАЖНОЕ ПРИЗНАНЬЕ, СТИХОТВОРЕНЬЕ — ЖИЗНЬ МОЯ! Я ВАС НЕ БУДУ УНИЖАТЬ И ВАМ ПИСАТЬ ПРО УНИТАЗ. СЕБЯ, ПРИВЫЧКА УВАЖАТЬ, НЕ ДАСТ КИЧИТЬСЯ НА ПОКАЗ. ВЫ МНЕ СМОГЛИ ОТВЕТИТЬ ВСЁ ЖЕ И ЭТО, БРАВО..., СТОИТ ЗВЁЗД, А ХРАБРОСТИ, ЧТО ЕСТЬ ДОРОЖЕ? ЛИШЬ ЛИРА — ПРОВОДНИЦА ГРЁЗ. ДА, Я НИЧТОЖНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕ... ВСЁ Ж ПОЖЕЛАЮ ВАМ ЛЮБВИ, ВЕДЬ НЕТУ ЛУЧШЕГО НАРЕЧЬЯ! ЛЮБИ! И ЗА ЛЮБОВЬ УМРИ!  

---

  (изображение)  

---

 

Невольные свидетели веков. Стоически терпели вы невзгоды. Проходит жизнь за годом год, А вы стоите так же над водою. Вас не касается людская жизнь. Они обходят это место стороною. Но жизнь людей течет для вас, И властны вы играть судьбой людскою. Теченье лет проходит стороной. Растут деревья. Снова умирают. А вы стоите над морской волной, Чужой судьбой бессмысленно играя… Вас словно нет, но там на берегу, Стоите вы, безмолвно, над волнами. И реки сил неистово ревут Когда вы их касаетесь руками. Ревут и стонут силы всей земли Теченье рек, и ветра дуновенье. Беда и счастье входят в этот век, Лишь вашему послушны повеленью. Но будет день, придет тот человек, Что вашу власть отнимет и развеет. И будет жить весь свой не лёгкий век Всё там же, где когда-то вы стояли.

Иногда мне кажется — я сплю и все Происходит с кем-то, но не со мной, Не мне мнится, что камень пошлит Лживой нотой на теле здания. Спит Чай в стакане — видит сны о полях, где рос, И я ухожу в его сон в поисках тубероз. На полу рой следов ведет в край небылиц. Я, наверное, зря наплела столько лиц – Их пущу по реке, по холодным слогам Чтобы цвел всегда дым на нестройности рам. А иногда мне кажется, что меня нет.

на улице днем шел снег и таял, не долетая до земли. как-то ужасно грустно было...
зачитываюсь фентезийной книгой, скинутой Марьяшкой, настолько вживаюсь в роль главной героини... раньше со мной такого не было. сейчас книги засасывают полностью...
в наушниках неземная музыка Falling you, я в ней растворяюсь вся, перестаю ощущать окружающую среду и даже собственное тело... вот что с людьми делает эмбиент.
учу "Что такое осень", вполне даже успешно...
и приветствую kmatalist, располагайтесь)

Пишет Kaermunn:

Из Марины Цветаевой...
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,
Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —
Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —
О проклятие! — у тебя остаешься — ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир, —
Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!

15 августа 1916

URL записи

nbsp;   

Около полугода назад делался скринсейвер. Хотелось моей любимой кучу кнопочек на рабочий стол Было сделано! По нажатии на кнопку выводится случайный текст из файла.
Качайте (837кб) в удовольствие.

единицей падения и минутою боли, кратковременной секундой холода прозвучали три слова- о голоде, о расставании, поминках и встечах. я убью тебя- и сам не замечу. я люблю тебя- и сам уничтожу. я куплю тебя.. злобно, прямо в рожу.. я как старый пес с окраины Города. третий день напролет кручусь вокруг молота. третий день напролет ищу тот обрывок веревки, из-за которого все сорвалось.. из-за которого я теперь светловолосый урод.. был брюнетом.. ненавижу реальность твою- обожаю тебя- ненавижу— любя.. Город...

"как ты чувствуешь себя?" "нормально"- преодолевая сухость в горле и отводя глаза.. кутаясь в шарф, шепча неуклюжее "до свиданья" или нелепое "пока", полное кривизны, уходишь прочь, руки в карманы старого потертого пальто.. помнишь, сидели мы в переулке? вы курили мои сигареты, а я был слишком пьян, чтобы хоть что-то соображать.. возразить не было сил. не было сил сказать и признаться, что я сам не свой.. и теперь я курю.. а помнишь, басист все вырывал сигарету из моих пальцев, утверждая, что это страшно? знаешь, я борюсь за жизнь.. а внутри рефреном поганым звучит: "убивать таких надо.. пока не выросли" под безразличием желтых глаз фонарей, иду по улицам, поскрипывая ботинками.. иду, руки в карманах.. не лицо, а угрюмая маска.. плеер как спасение, как приют от падения в бездну себя.. а помнишь, как на фонтане Шухер отрывал каблук от твоего ботинка? мы смеялись, а потом ты ушел домой босиком... и не было более веселых дней в моей жизни.. не было более честных дней.. только голос внутри, голос снаружи настойчиво повторял: "давить таких надо.. чтоб не загрязняли воздух.." я позорище? нет, ответит мне Йоджи.. я уродливый? и на это найдется ответ.. головой понимаю, нелогичный я.. или, напротив, даже слишком логичен.. безнадежно все, я люблю смотреть в окна, где горит свет.. и хоть все погано в душе моей, до тех пор, пока Йоджи громок и звучит Нина, я попробую сделать хотя бы вид, что все в норме... помнишь, мы ходили с тобой к тому дому, на улицу фонтанов.. ты сказал мне:"Пинк Флойд" я сказал:"верно"... и опять рефреном все тише и тише- как убавить его чертову громкость?- "давить таких нало" "тапком"-ехидно Йоджи. не поддакивай, радиолюбитель... руки в карманах пальто.. встанешь ли ты на мою сторону? или я обречен сидеть на асфальте в ожидании пропуска в свой собственный маленький рай... тишину без задачек и скомканной правды, полной лжи о себе... я ухожу в ночь- искать фонарь, под которым не страшно закурить сигарету и взвыть во все горло, рукой зажимая себе рот... чтобы не было звука постараться.. а по позвоночнику все сползает противное "убивать таких надо.. что б не мучились..."

Паровозы… Наверное, первое, что я увидел, когда появился на свет, был паровоз. Богатырь с громким дыханием, от которого дрожит земля, и кустики, растущие возле стальных дорожек-рельсов, обволакиваются густыми облаками пара. Наверное, нет предела силы этого великана, он с одинаковой легкостью везет и тщедушных людишек, и большущие машины. Несколько раз я видел, как паровоз тащил несколько избушек, поставленных на вагоны-платформы, маленькие кораблики, тоже погруженные в вагоны. Но особенно я удивился, когда увидел поезд, на платформах которого стояли какие-то громоздкие предметы, тщательно завернутые в брезент. Однако материя не могла скрыть их размеров, из-под него прямо-таки выпирала чудовищная тяжесть чего-то большого, неведомого. — Папа, что это? — спросил я у отца, когда он выпрыгнул из паровозной кабины. — Это — танки, сынок. Такие железные крепости с пушками, которые на войне по полю ездят, и косточки врага с хрустом ломают. Страшное оружие. Человек перед ним — что блоха. — Куда же ты их везешь? — Известно куда, на войну. Для боев они сделаны, там их жизнь и смерть. — Отчего же смерть? Они же такие сильные, что всех врагов передавят! — У врагов, сынок, тоже есть танки. Вот встретятся наши танки с их танками, и будут они бороться, кто кого… — Наши, конечно, поборют! — Поборют, — успокоил меня отец, — Ладно, беги к матери. В этот рейс я тебя взять, конечно, не смогу, раз с таким грузом еду. А в следующий, если что попроще повезу, возьму обязательно. Я пошел вдоль состава. У одного танка ствол пушки оказался плохо накрыт, и ветер отогнул брезент. Покрашенная зеленой краской сталь почему-то показалась мне доброй, очень гладкой. «Как оттуда огонь вылетать может, о котором папа говорил? И что сейчас он делает? Спит, наверное, где-то внутри». Я представил себе маленькую комнатку внутри пушки, где стоит маленькая кроватка, на которой спит огонек. Во сне он, конечно, не палящий, а мягкий и пушистый, его даже погладить можно. Вот когда проснется, тогда будет!...», раздумывал я, зажмурив глаза. И мне сильно захотелось погладить это удивительное создание, доброе во сне и яростное при пробуждении. Я подошел к платформе и едва не засунул руку в орудийный ствол. — А ну, быстро отошел! — услышал я резкий окрик и увидел солдата, со всех ног бегущего ко мне, — Ты чего? Вместо того, чтобы говорить что-то в свое оправдание, я уставился на его винтовку. «В ней ведь тоже спит огонек! Совсем маленький, гораздо меньше, чем в танке. А как проснется, так ведь и убить может!» — Дядя, у тебя винтовка настоящая?! — неожиданно спросил я. Солдат опешил и зачем-то посмотрел на свою винтовку, будто усомнившись в ее настоящести. — А какая же? — пожал плечами он. — Дай посмотреть! — Не положено! — резко сказал он, — А ты живо проваливай, чтоб духу твоего здесь не было! — Ну, дайте посмотреть! — Ему не положено! — услышал я голос возле самого уха. Солдат вытянулся и застыл, как молодое дерево. Я обернулся и увидел офицера (уже тогда я мог отличить различать военных, слишком много их появлялось на нашей станции). — Пойдем, я тебе кое-что подарю, — неожиданно сказал офицер и повел меня к зеленому пассажирскому вагону, по отличию которого от остальных, товарных, вагонов сразу можно было сказать, что он тут — главный. — Подожди, — приказал офицер тем твердым голосом, который произнес за свою жизнь ни одну сотню команд. Из вагона он вернулся с искусно выструганной деревянной винтовкой, кроме цвета ничем не отличимой от настоящей. — Вот, держи, — сказал он, протягивая мне игрушку, — Сыну мастерил, да когда теперь я его увижу. Уже новую выстругать успею. — Спасибо! — радостно крикнул я и побежал домой. За моей спиной грозно лязгая железом тронулся состав. Облако дыма нырнуло мне в лицо и на зубах захрустели мелкие уголечки. «Даже железные крепости паровоз везти может. Много крепостей! Значит он — самый сильный на свете. Но он послушен моему папе, выходит — папа еще сильнее!» Все поезда шли на войну. Отец тоже ездил к войне и, возвращаясь обратно, рассказывал о ней. — Что такое война? — говорил отец, — Чтобы представить ее, представь большой пожар. Ты ведь видал большой пожар? Да, я видел, как в нашем городке пылали деревянные склады. Казалось, будто исполинский красный медведь брел по ним, все разрушая и ломая на своем пути. На землю падали пылающие доски, горящие бревна. Народ, прибежавший с ведрами, топорами и баграми остановился, как вкопанный, побросав свои нехитрые приспособления. Все широко развели руки, словно сдались перед страшным зверем с горячей шерстью, готовые при желании существа отдать самих себя ему на растерзание. Но зверюге люди были не нужны. Он довольствовался древесиной, которую жевал медленно и лениво, обращая занозистые стены в возносящийся к небесам дым и в падающий к земле пепел. Вскоре приехали две пожарные машины (все, какие были у нас в городе). Казалось бы, мощь моторов должна была начать спор с пламенным зверем, вонзить в него десятки водяных копий. Но пожарные, покинув свои автомобили, тоже стояли с распростертыми руками. Склады сгорели дотла. — Вот увеличь этот пожар раз в сто или в тысячу. И еще добавь большую метлу смерти, которая летает вокруг и метет все, что под нее попадает. Там уже нет отдельных выстрелов, отдельных пуль и снарядов. Сам воздух пропитан смертью, каждая его частичка свистит и воет от свинцовых и стальных капель. Только и думай, как уберечься! Но ведь надо еще и воевать, убивать врага, пока он не убил тебя самого. — Неужели… И ты там бываешь? — с дрожью в голосе спросил я. — Да, — подтвердил папа, — Вчера нас атаковали «Юнкерсы». Бомбардировщики, то есть самолеты, которые бомбы возят и их бросают. Нелегко пришлось. Я дал полный ход, а они за мной, самолет ведь быстрее паровоза летит, тем более что мы еще состав везли. Но наш Федя меня не подвел (Федей или Феденькой он ласково называл свой паровоз ФД). Я дал экстренное торможение, и черные крылья мимо пролетели, впереди бомбы сбросили. Одна совсем близко взорвалась, осколок в Федю попал, хорошо, что паровоз — железный. Мог бы в меня, или в Андрюшку-помощника, или в Васю-кочегара попасть. А мы ведь — не железные! И лежали бы мы сейчас там, возле паровоза! Отец протянул мне острый кусочек металла, который был выплавлен в печах дальней страны, и прилетел к нам, чтобы пронзить моего папу, чтобы мы не дождались его из рейса. Но этот кусок смерти промахнулся, и папа живой и невредимый сейчас рядом со мной. Я сжал железку, и она впилась в мою ладонь. — Вот так-то, — усмехнулся отец и ласково потрепал меня по голове, — Еще был случай, враги к самой железной дороге прорвались, их танки уже под самой насыпью рычали. Один выстрелил, но промахнулся, снаряд у самого котла просвистел. Они, видать, сразу не сообразили, что делать, необычный это случай — когда перед танком поезд противника проскакивает. А я самый полный ход дал, кочегара своего загонял, что с него семь потов сошло. Давление так поднял, что еще немного — и котел бы рванул. Все паровоз умолял «Феденька, дорогой, выручи!» И он выручил! Я с уважением смотрел на отца. Кто бы мог подумать, что усталый отец, вернувшийся из рейса, совсем недавно видался с бомбами и снарядами, с самой смертью, отлитой в железо. Несколько раз он брал меня в рейсы. Конечно, не на фронт, а в другую сторону, в глубину русских земель, куда мы везли пустые вагоны, чтобы там их снова заполнили спящим огнем. В паровозной кабине мне казалось, будто мое дыхание сливается со струями паровозного пара, а биение сердце сплетается с биением стальной машины. Мои тщедушные силенки сразу возрастали в тысячи раз, словно я обращался в великана. Но, покидая кабину, я приходил в огорчение, ибо снова чувствовал себя тем, кем и был прежде — малолетним ребенком. Паровозный котел спереди украшало изображение какого-то усатого человека, и я, конечно же, спросил у отца, кто это. — Это — Вождь, — коротко ответил папа, — Я вот — твой отец, а Вождь — отец всего народа, всех нас, и меня и тебя. Наша жизнь — это проявление его мыслей. Хоть он сейчас и очень далеко, но раздумывает сейчас, быть может, и о нас с тобой. — О чем же он думает? — Конечно, чтобы народу хорошо жилось, — ответил папа, не уточняя, что значит «хорошо». — Почему тогда он не придумал, чтоб войны не было? — У каждого хорошего человека в мире есть тень — плохой человек, который может быть похож на хорошего, но все его помыслы — обратные, злые. У большого человека такая тень тоже велика. Есть эта тень и у Вождя, и если отец нашего народа хочет, чтобы нам, его детям, жилось хорошо, то враг хочет, чтоб было наоборот — нам жилось плохо. Но мы, народ Вождя, защищаем его мысли, и мы победим эту тень Ведь мы — свет, а свет всегда побеждает тьму. Вспомни, как мы ехали ночью сквозь лес, и Федины фары лихо разгоняли мрак! — Мы тогда еще волка вспугнули, — вспомнил я. — Да, ведь волк — зверь тьмы, и он тоже убоялся нашего света! Во мне Вождь, мой отец и паровоз слились во что-то одно, любимое, за что я готов был броситься в бой (тот, каким я его себе представлял), держа наперевес свою деревянную винтовку. Может, в ней тоже спит огонь (то, что я его в ней не почувствовал, вовсе не значит, что его там нет), и, едва почуяв врага, он, конечно же, проснется! Поэтому, когда мы с ребятами играли в войну, я никогда ни на кого не наводил ствол своей винтовки. Вместо него я поворачивал оружие наоборот, и делал вид, как будто стреляю из приклада. Многие надо мной смеялись, но когда поняли, что делаю так из любви к своим и не хочу убивать друзей даже понарошку, меня зауважали. Обратно мы везли чистенький санитарный поезд, блестящий своими вагонами. Его люди были тоже странно чистыми, в своих белых одеяниях они походили ни то на живые облака, ни то на птичек-чаек, которые изредка залетали в наш городок. Отец говорил, что прилетали они с моря. — Посмотри на этот поезд, какой он красивый! Но на обратном пути ты его не узнаешь. Из его окон ты услышишь стоны боли, от которых застынет кровь в жилах. Белые люди окрасятся запекшейся кровью, и от них тоже будет пахнуть болью и ранами! Война не бывает без страданий, которые надо терпеть, стиснув зубы! Но, скажу честно, больше всего я не люблю водить санитарные поезда, когда они идут обратно! Чтобы отвлечься от картины, нарисованной мне отцом, я устремил свой взгляд в открытую топку. Пожалуй, нигде на земле больше нет такого жара, который будто бы по волшебству обращался в чудовищную силу. Хочется закрыть глаза и чуять его каждой своей частичкой, пропитываясь им до самой своей глубины! Мое детство приросло к войне и паровозам. Даже когда война закончилась, и паровозы повезли поезда с машинами, лишенными пушек да с мешками хлеба, мне все равно казалось, что где-то еще идут бои. Отец в то время стал самым известным машинистом на железной дороге. Теперь он водил уже не всякие составы, а только поезда, везущие очень важные грузы. Управлял он и пассажирскими поездами, везущими за своими красными и зелеными вагонными стенками больших начальников. Папа даже рассказывал, что один из таких начальников не поленился подойти к паровозу и пожать ему руку, сказав, что он еще никогда не ехал с таким потрясающим сочетанием скорости и плавности хода. Разумеется, отцу предложили перейти на новенький паровоз Л, высокий и красивый, быстроходный, с механической подачей угля в топку. Но папа отказался, сказав, что не бросит своего Федю, столько раз спасшего ему жизнь. И его ФД дожил до тех дней, когда по железной дороге уже носились тепловозы, которые свистели, тарахтели, но только не дышали исполинской грудью, как паровозы. Поэтому в них не чувствовалось души, они казались просто безжизненными кусками железа, пущенными человеком по рельсам. Папиному Феде повезло гораздо больше, чем его сверстникам, сгинувшим под огненным ножом. Когда его, наконец, списали, кому-то пришла в голову замечательная идея поставить памятник железнодорожникам, участвовавшим в войне. Для него лучше всех подходил паровоз военных лет ФД, который остался в единственном экземпляре. Так папиного Федю и поставили на пьедестал. Но все это было уже потом. В один из серых дней поздней зимы паровозы вдруг залились тоскливыми, как запертые небеса, гудками, каких прежде я никогда от них не слышал. Увидев один из паровозов, я заметил, что с него летят водяные капли. Неужели машина плачет?! Что же за горе должно было случиться, чтобы растрогать даже стальное машинное сердце, по своей идее бесчувственное ко всему (если бы паровозы могли бы чувствовать, то они бы, конечно, очень быстро ломались и умирали)! От протяжного гудка, пропитавшего зимний туман, в котором утонул мой городок со всеми окрестностями, защемило сердце. Прямо как от протяжного волчьего воя. Из моих глаз упали три слезинки и оросили покрытый угольной крошкой снег. Я быстрее зашагал домой, стараясь не оборачиваться на станцию, где бурлил водоворот печали. Печальный отец курил свою растрескавшуюся трубку. «Папа, что случилось?!» — Вождь умер, сынок… — Как? — только и смог выдавить я из себя, перед тем, как залиться слезами. Из мира вымыло краски, а оставшийся черно-белый мир вдруг зашатался из стороны в сторону. Из-под него как будто выбили опору, на которой он держался прежде. Чувствовалось, что это — последние мгновения его стояния, пройдет еще мгновение — и все рухнет, разнесется по черному ночному небу мелкой серой пылью. Отец все курил и думал долгую думу. Когда табак выгорал, он забивал себе новый. Не повернулся он даже тогда, когда мама сказала, что соседи отправляются в далекую Москву на похороны Вождя. Со стороны вокзала доносились крики и рыдания — другие тоже ехали на похороны. Позже я, правда, узнал, что находились и такие субъекты, которых смерть Вождя не опечалила, но они намертво схоронились в своих домах, не рискуя попасть под каток большого горя… Отец отложил трубку и медленно сказал: — Вождь умереть не может! Он может только исчезнуть, уйти в народ, чтобы самому пройти через людские радости и беды. И он, конечно, теперь будет ходить где-то среди нас, быть может, и меня с тобой встретит, только мы его не узнаем. Вместо себя он оставит двух людей — одного мертвого, его похоронят вместо него. А другого — живого, он вместо него станет править. Мы же должны жить так, как и жили, и чуять, что Вождь тоже жив. Более того, теперь он к нам гораздо ближе, чем был прежде, уже рядом. В этом и есть наша правда. Отец будто не сказал, а записал свои слова на моем сердце. С ними я и стал жить, иногда внимательно всматриваясь в лицо какого-нибудь прохожего, стараясь отыскать в нем знакомые черты Вождя. Закончив семь классов школы, я отправился учиться ремеслу, то есть слесарному делу. «Машинист должен знать каждый винтик, каждую гаечку в своем паровозе. Иначе, какой же он машинист, если лечение своего друга чужому дяде отдает! Я даже топку чистить, и то вместе с кочегаром лезу! Считается, что это — дело кочегара, но я считаю, что все, что касается моего Феди — это мои дела, а не чьи-то чужие!», напутствовал меня папа. Стал я учиться. Детали паровозов сперва показались мне необычайно тяжелыми и громоздкими. Даже удивительно, как такие куски черного железа могут вплетаться во внешне легкую и изящную машину! Сперва пришлось принять на веру, что, скажем, длиннющая трубка — это частица паровозного нутра. Но в скорее я в этом убедился на своем опыте, руки быстро запомнили, что и куда следует помещать внутри локомотива и у него снаружи. Иногда мне казалось, будто я слышу тихие голоса железа, говорящие, где и что у него нездорово, и тут же сами собой приходили мысли, как исправить паровозный недуг. Дальше в работу включались руки, и, подобно живым существам, имеющим свою волю, ловко устраняли неисправность. Часто в депо приходил совсем больной паровоз, в сиплом свистке которого чувствовалась особая, железная боль. Выходил же от нас он совсем здоровым, только и ждущим того момента, когда его богатырские плечи впрягутся в тяжеленный состав. Любо-дорого было смотреть на такого красавца! Его мощь теперь уже не казалась какой-то чужой, вроде силы дикого зверя. Теперь в каждом паровом вздохе я чувствовал приложение своих рук и осознавал, что я, маленький и слабый человечек, и есть творец этой великой силы. Иначе смотрел я и на поезда. В потоки безбрежных рек грузов, шумных толп галдящих пассажиров чуялось присутствие моей воли, без которой все осталось бы на месте. Грузы валялись бы на невидимых отсюда, далеких складах. Они бы гнили, мокли и ржавели под дождями, но никогда бы не нашли в себе сил сделать даже шаг в ту сторону, где их ждут. Люди никогда бы не становились пассажирами, они бы вечно скучали в своих городах, тосковали о дальних землях и потерянной родне. Но мало кто из них нашел бы в себе силы собрать котомку и отправиться в путь на своих ногах. Но в дело вступила моя воля, слитая с волей многих тысяч, миллионов людей. И все пришло в движение, поехало и помчалось. И над сплавом всех движущих воль стоит воля того, лик которого украшает каждый из наших паровозов. Каждый входивший в депо паровоз нес на себе лицо Вождя. Он молча наблюдал за всем ремонтом, ничего не говоря. Но его молчаливый взгляд казался видящим, и работа под ним придавала всему делу особенную серьезность. Ясно, что без него локомотивы, выходящие за ворота, уже были бы лишены той добротности, с которой они без всякой опаски становились к тяжелым составам. Однажды я поднимал рессору, но, не рассчитав своей ловкости и своих сил, уронил ее прямо себе на ногу. Стало очень больно. Зашипев от боли, я поднял глаза и увидел глаза Его, которые смотрели на меня с одного из паровозов. Удивительно, но в них тоже чувствовалась боль! Он мне сочувствовал, как, наверное, сочувствовал всем, кому было тяжело в эту минуту. Может, ему сейчас самому тяжело там, где он теперь есть. Но где же он?! — Паровоз ты знаешь лучше своего большого пальца! Молодец! — прервал мои раздумья мастер, — Пора тебе на помощника учиться! Я кивнул головой. Радость, которая вспыхнула во мне от мысли, что скоро я сам стану властителем паровозной мощи, столкнулась с печалью отца, была подмята и раздавлена ею. — Преемник гадостей про Него наговорил. На всю страну! Такого рассказал! Я даже пожалел, что на войне мне осколками уши не оторвало! Лучше бы глухим калекой стал, с рельсов сор собирал, но такого бы не слышал! Понятно, что расспрашивать родителя было бесполезно — все равно ничего не расскажет. Принесенную почтальоном свежую газету он сразу же сжег в водопроводной раковине, даже не раскрывая ее. — Знамо, что там пишут! — проворчал он, — Хорошо, что человек над своими глазами больший хозяин, чем над ушами! Глаза вырывать не надо, их можно просто захлопнуть, и дело с концом! Я мог бы узнать о происшедшем, если бы сам купил газетку и прочитал ее. Однако отцовские слова легли на меня пудовой гирей, и я уже не мог даже подумать о том, чтобы прочесть то, что родитель предал огню. Снова потекли мрачные отцовские раздумья, окутанные клубами табачного дыма. Вместе с ним раздумывал я. Но раздумывать было не о чем, ведь я о происшедшем ничего не знал. Оставалось только, как заведенному, повторять про себя одно и то же: «все плохо — все плохо — все плохо». Наконец, уже глубокой ночью, отец вдруг встал со скамейки, потянулся, и сказал: — Может, Вождь сам велел сказать приемнику эти гадости? Чтобы народ почуял Его утрату всеми частичками своей души, чтобы все это пережили и, наверное, в чем-то раскаялись. Каждый ведь человек какую-нибудь гадость да сделал… — А мы с тобой что сделали?! — удивился я. Родитель ничего не ответил. С паровозов стали исчезать лики Вождя. В депо приходили специальные люди, хмуро показывали начальнику какие-то бумаги, и принимались за дело. Трудиться им приходилось изрядно — старые винты, сросшиеся с самим паровозным железом, никак не хотели поддаваться. Казалось, что паровозам при этой операции было также больно, как человеку, когда ему отрезают какую-нибудь часть тела. Но самому Вождю больно не было. Он равнодушно наблюдал с портретов за людьми с отвертками, и, как будто, где-то в глубине своих глаз даже посмеивался над ними. Мы, ученики и работники депо, смотрели на происходящее молча. Кое-кто, конечно, отворачивался, чтобы не видеть происходящего, а у некоторых руки сжимались в кулаки. Но, как бы то не было, за время работы молчаливых людей никто не проронил ни звука. Представляю, каким тяжким, изнурительным был их труд — в гробовой тишине, лишенной даже привычных деповско-металлических звуков. И под тяжестью десятков глаз, на взгляды которых они были нанизаны, как на копья! Наверное, они на всю жизнь запомнили тот день и свою радость, когда выйдя из депо они, наконец, вдохнули прозрачный и чистый воздух! Портрет Вождя остался лишь на ржавой «кукушке», позабытой на запасном пути в ожидании огнедышащей плавильной печи. Теперь на тот паровозик все смотрели с каким-то уважением, и даже начальство не торопилось сдать его на лом. Как будто он и должен был остаться таким, превратиться в память о прошедших годах. Стать помощником я так и не успел. Меня забрали в армию, где сказали, что раз я такой передовик и во всех отношениях положительный человек, то должен служить в охранных частях Внутренних войск. Не в тех, которые стерегут страшные тюрьмы, а в тех, которые оберегают разнокалиберных вождей, а заодно и общественный порядок. Насчет вождей мне так и сказали, употребив это слово. Осталось только кусать локти «Почему я не родился раньше?! Самого бы Вождя охранял!» Но потом я подумал, что если Вождь есть и сейчас в этом мире, среди людей, значит, и его я тоже буду охранять! Так я и попал в полк Внутренних войск, что стоял в южном городе Ростове. Впервые за свою жизнь мне довелось увидеть степи. — Кто это леса тут так повырубил? Прямо как машинкой выстригли! — удивился я, почесав свою обритую до кожи голову. — Дурак, тут все так и было! — ответил сержант — украинец, — И у меня на батьковщине тож гарна степь! Солдаты — сослуживцы говорили в основном о девках. Кому как удалось с ними сладить, и что из того вышло. Но мне рассказать было не о чем, оставалось только слушать. Правда, как-то раз очередь дошла до меня, и я сочинил какую-то историю, совсем не красочную, но вполне обычную, которая быстро была принята за правду, и о которой все быстро позабыли. Забыл эту историю и я, сохранив в себе лишь имя ее главной героини — Любушки. Еще иногда, очень редко, я задумывался, почему не встретил ее на самом деле в своем городке под клубами паровозного дыма?! Но особенно раздумывать было некогда. Мои руки осваивали новый предмет, который никогда прежде в них не был — автомат. Они удивительно легко научились обращаться с ним, ведь оружие, как и паровоз, тоже было сделано из железа. Меня даже ставили в пример и выписали мне красную грамоту. Хотя я не понимал, за что мне такие почести? Не виноват же, к примеру, солдат Хряко, что первое, к чему прикоснулись его руки — к свинье, а мои — к паровозу! Наш командир, бывший фронтовик, просто обожал оружие. Он то и дело разбирал и собирал то автомат, то старинную винтовку, которая, по его словам, спасла ему жизнь. Вместе с нами он стрелял на всех стрельбах, неизменно дырявя в мишени «яблочко». Человеком он, несмотря на пройденные огненные котлы, был удивительно спокойным. Единственное, что могло вывести его из себя — это если кто-нибудь нечаянно наводил оружие на человека. Пусть даже и незаряженное. Виновник обыкновенно получал пять нарядов вне очереди (максимальное количество, которое можно показать пальцами одной руки). На вопрос, как же мы будем стрелять во врага, который тоже — человек, командир отвечал, что враг — он не человек, а маленький кусок большого зла. Ведь его лицо в бою все равно не разглядишь, видишь только чужеземную одежду, и можешь себе легко представить, что вместо тела у него — лишь черная злая материя. Похоже, наш командир, забывал, что служит уже не в армии, а в странных войсках, называемых внутренними. Он не сомневался, что мы — резерв армии, и в случае войны, которая всегда где-то рядом, будем сражаться в тех же окопах, что и армейские солдаты, против того же неприятеля. Свое представление о противнике, принесенное с залитых кровью боевых полей, он вложил и в нас. Солдат спит, а служба идет. Погружаясь в сон, я чуял мысли сослуживцев, и ощущал, как в каждом из них пробуждалось спавшее днем женское начало. Солдаты видели девичьи образы столь отчетливо и плотно, что их присутствие ощущал даже я. В ответ внутри меня просыпалось что-то неявное, почти прозрачное, что я не мог отлить в какое-то тело, имеющее свои незыблемые границы. Но постепенно мое сознание породило-таки женский образ, которому я дал имя, прежде случайно явившееся ко мне. «Любушка», шептал я во сне, отчего тот становился краше и слаще. Воистину, нет ничего ценнее, чем зыбкий солдатский сон, над которым на волоске висит топор крика «Подъем!» Одно мгновение — и беззащитный образ растает, сдавшись перед твердой реальностью, спрессованной солдатской службой. Потом останется только лишь вспоминать свою Любушку, встретиться с которой на Земле у меня не было никаких шансов. Скорее всего, ее нигде и нет, кроме как в тумане солдатского сна бойца Внутренних Войск. Не существует на свете дома, в котором бы она жила, улиц, где она бы ходила, кукол, в которые она играла в детстве. Как не было у нее и детства, не будет у нее и старости. Она всегда была и останется такой, какой пришла ко мне в этот солдатский год. Она никогда не будет меня ждать где-то далеко, но никогда и не уйдет с другим... За год службы слово «Тревога!» перестала разгонять сердце до бешеной дроби. Перестала она поднимать и бурю, состоящую из обрывков мыслей «Что случилось?!», «Уж не война ли?». Как будто у каждой частички тела выросли уши, которые могли услышать только это слово, в ответ на которое плоть начинала быстро повиноваться, совершая необходимые движения. Разум же оставался спать, а душа… Кто ее знает, где была она, когда ноги привычно обматывались в портянки и залезали в сапоги, а руки, будто сами собой, застегивали пуговицы? Короче, в сотой или сто одиннадцатой тревоге (их давно никто не подсчитывал) ничего тревожного не было. Только лишь привычная работа тела. Дальше должно было следовать построение, после которого — опять команда «Отбой!» Правда, изредка эта тревога была началом учений. Тогда после построения нами набивали грузовики и везли в поле. Уже в поле небо разрывалось кровавой раной рассвета, от которой сознание тотчас же просыпалось. После этого шло получение боевой задачи. Когда в этот раз мы выстроились на плацу, то жажда отбоя, истекающая из каждой клеточки, переполняла все тело. Предыдущие учения были совсем недавно, и было ясно, что так часто они проходить не могут — патронов и прочего имущества не напасешься. Значит, командир окинет взглядом строй, его уста разомкнуться, и из них, наконец, вылетит долгожданное слово. Неожиданно появился замполит. От удивления мы чуть не раскрыли рты. Но когда он стал говорить, то наше удивление расплеснулось так, что едва не затопило все степное пространство. Дело в том, что говорить он стал нечто иное, чего не могли от него ожидать от него наши уши. Настолько иное, что первые слова утонули в море вопросительных знаков, и речь командира запомнилась где-то с середины. … — Отдельные хулиганствующие, антисоветские элементы устроили хулиганскую выходку. Путем обмана они привлекли к ней несознательный элемент среди рабочих Электровозного завода, который, увы, еще не искоренен. Для нас поставлена особенно важная задача — охрана райкома Партии. — Так бы и сказал, охранять райком, и все понятно, — шепнул мне сослуживец Вася Петров. Мысли принялись роиться в наших стриженых головах. Каждый понимал, что в городе произошло что-то невиданное. На земле, которая находится в тысячи километров от границы, ни с того ни с сего появились какие-то «враждебные элементы», которые не могли быть принесены сюда даже самолетом. Но нам что с того? Все равно никто из нас не узнает больше, чем до него доведут отцы-командиры. И, главное, чтобы в его голове вместо блуждания бесполезных домыслов торчала прямая, как гвоздь установка, где враги, а где — свои, и что он должен делать! Деревянный кузов грузовика трясся как и прежде, когда мы ехали на учения. Только путь наш на этот раз лежал не за город, к простору полей, а наоборот — в самый центр города, где мне не доводилось бывать даже в увольнении (из-за опасения патрулей, которые водились там в изобилии). Наконец наши машины затормозили у большого, как скала, здания. Его серьезность подчеркивалась цветом камней, из которых оно было сложено. Их цвет был серым, как мозг, если посмотреть на него изнутри (сам я его, конечно, не видел, но много раз слышал). По всей ширине здания висел гигантский портрет Преемника, и казалось, будто его человеческого роста глаза способны заглянуть в самые дальние края нашей земли. — На крышу, — услышал я голос нашего командира, который в это время беседовал с каким-то толстым гражданским коротышкой. Коротышка был явно чем-то напуган, его руки мелко тряслись, тряслась и его голова, украшенная просторной лысиной. — На крышу! — опять произнес командир. На этот раз — уже громко, командным тоном, явно обращенным к нам. Коротышка тем временем открыл какую-то дверь, за которой нас ожидала шахта, наполненная лестничными пролетами. Громыхая оружием, мы устремились наверх. От быстрого подъема закружилась голова, и распахнутый люк крыши влился в нее кровью рассвета. Я невольно огляделся по сторонам. Город был виден как на ладони. Даже наши казармы, и те виднелись вдалеке крошечными кубиками, похожими на ломтики здешнего серого хлеба. — Занять оборону по краю крыши! — распорядился командир, — Открывать огонь по моему приказу! «От кого обороняться будем?», проносилось в голове. Почему-то никто не сомневался, что мы сейчас — на учениях, ибо было очевидно, что это — не война. По прозрачному небу не летало даже невинных птичек, не то что вражеских самолетов. Нигде не гремели танки, о которых столько рассказывал наш командир. Наоборот, степной город тонул в непривычной даже для него тишине. Конечно, слова замполита о «хулиганствующих элементах» сами собой испарились из сознания. Мало ли что говориться в легенде, по которой идут учения? Пусть даже там сказано, что нам предстоит бой с лунатиками! Дело солдата всегда одно и то же — рой окоп, стреляй, ползи через полосу препятствий. Мне тем временем захотелось пить. Не так, чтобы очень, но все-таки дальше лежать на краю крыши было уже не здорово. Сухой язык обреченно скользил по булыжникам неба. А огненный зрак солнца тем временем разгорался, испаряя с земли накопившуюся за ночь сырость. Было ясно, что в ближайшее время жажда не ослабнет, а только усилится, но утолить ее — нечем. «Скорей бы заканчивали! Задачу мы уже выполнили, оборону заняли, чего еще надо? Стрелять здесь все равно некуда не по площади же!», нервно подумал я и тут же взглянул на площадь. Почему-то она стала заполняться народом, которого становилось все больше и больше. Раздавались какие-то крики, но здесь, на крыше, слова все равно сливались в неразборчивый кисель. Почему-то казалось, что люди чего-то хотят или чего-то требуют. Над их головами пестрели прибитые к кускам дерева тряпки, на которых было что-то написано. Но разглядеть слова с высоты моей «колокольни», конечно, было невозможно. Мой взгляд равнодушно скользил по толпе, пока неожиданно не застыл на месте. Сперва я не понял, что же случилось, пока весь не перетек в ту точку, которая приковала мой взгляд. Повертел головой, закрыл и снова открыл глаза. Нет, все на месте, и там действительно стоит она, моя Любушка! Как возникший внутри меня образ мог выплыть сейчас в эту странную толпу, и оказаться в ней, среди кричащих о чем-то людей! Я забыл, что на мне солдатская форма, а под моей правой рукой — холодный автомат, сталь которого сейчас почему-то отдавала в руку чем-то нервным, напряженным. «Любушка!», шептал я, и был готов тут же броситься вниз, мять и толкать толпу, пробираясь к ней. Я понимал, что если не сделаю этого, то Любушка опять исчезнет, погрузившись внутрь меня, являясь только лишь во снах. Не найти ее в этом не таком уж и малом городе во время коротеньких увольнений! Я уже было дернулся, чтобы бежать вниз, как тут же сообразил, что толпа, такая маленькая и безобидная сверху, вырастет во весь свой богатырский рост, едва я к ней только спущусь. Едва ли проберусь я через эту тайгу беспокойных тел, отыщу в ней тропу, ведущую к Любушке. Что мне остается? Разве что прыгнуть с крыши, рассчитывая попасть прямо в ее объятия. Но, увы, у меня нет крыльев, крылья же любви бесплотны, чтобы удержать тяжкое тело… Народ тем временем закопошился. Причем — как-то не по-хорошему. Откуда-то появилось несколько бревен, столь редких в этих лишенных леса краях. Через минуту бревна с глухими ударами принялись ударяться в двери здания. Происходящее, конечно, было более чем удивительно, и бойцы переглядывались друг с другом, словно желая получить ответ, который, конечно, никто из них дать не мог. Мои глаза не отрывались от Любушки, которая казалась центром этого людского моря. Она тоже что-то кричала. Несмотря на непонятность слов, в них чувствовался большой вопрос, и я понял, что вопрос этот направлен к Преемнику, лысая макушка которого блестела прямо у меня под подбородком. «О чем они могут спрашивать?», подумал я, и тут же сообразил ответ. Вернее, представил вопрос, который могли бы задать Преемнику, скажем, мы с отцом. «Где Вождь?!» Самый простой народ задавал самый простой вопрос, и происходило это вдалеке от столицы, в прежде тихом южном городке. Чувствовалось, что происходит что-то очень важное. Вместе с тем тут появилась моя Любушка, которая, наверное, задавала тот же самый вопрос. Любовь сплелась с историей, а история с любовью подобно двум змеям. И случилось все это под стенами серого как мозг здания, на крыше которого я зачем-то стоял с автоматом. Жар толпы был столь силен, что его чувствовала даже моя кожа. Казалось, что столь сильный вопрос, отлитый в тысячи человеческих душ, не может остаться без ответа. Кто-то обязательно должен его дать. Но кто? Тряпичный портрет по-прежнему безмолвно смотрел на вопрошающих людей, будто хотел заглушить их голос в мякоти ткани, из которой он был сшит. Больше отвечать было некому. Пузатый тип, которого мы видели едва только прибыли сюда, пытался выглянуть в окошко и что-то крикнуть. Я хорошо видел его краем глаза, голова этого человека показалась возле тряпочного мизинца левой руки Преемника. Но в его сторону снизу тотчас полетело что-то мелкое, но тяжелое, и он сразу спрятался, оберегаясь синяков и шишек. Нет, не такой он большой человек, чтоб дать ответ на большой вопрос. Вопрошающий голос сделался громче, но слова от этого не стали понятнее. К кому же они обращены?! Неужто… К Самому?! Неужели над толпой вырастет Сам Вождь, и гром его Ответа накроет площадь, растечется по городским улочкам, разлетится по степям?! Каждая частица моей души чуяла, что так и должно быть. Когда все верят в чудо, оно не может не совершиться. Маленькая его частичка уже сбылась — я узрел свою Любушку, облаченной в живую плоть. Моя возлюбленная оставалась на прежнем месте, хотя людские волны продолжали рваться вперед. Она походила на неподвижный центр, от которого исходит все движение, на застывшую в северном небе Полярную Звезду. За спиной раздался визгливый крик: — Огонь! Я приказываю! Но никто не пошевелился. Ведь голос не принадлежал нашему командиру. Продолжая смотреть одним глазом на центр площади, я скосил другой, и увидел уже знакомого лысого, стоящим возле командира. На него было жалко смотреть — бледный, с трясущимися руками. — Отставить, — рявкнул командир, обращаясь к нам. Между ними началась словесная перепалка. Лучше всего были слышны слова «Вы должны!», «Вы обязаны!», вырывающиеся из толстого вместе с дыханием. Их разговор был прерван, утонув в грохочущем облаке. Выстрелы раздались где-то снизу, и я, свесив голову через край крыши, заметил, что огненные стрелы вылетели прямо изо рта Преемника. Не могло быть сомнений, что это и был его ответ! Народ на площади закопошился. Кто-то упал. «Патроны боевые!», сообразил я, еще не очень понимая, что же на самом деле происходит. Внизу поднялся человеческий вихрь. Казалось, что сама земля на площади заходила ходуном, норовя разнести весь город, сровнять его со степной гладью. Но моя Любушка все равно оставалась в неподвижном центре, и даже не шевелилась. Даже неслышные слова больше не лились из ее рта. — Братцы, стреляйте, — не по-уставному приказал командир, и тихо добавил, — В воздух! Мы принялись палить в воздух. Затарахтел и мой автомат. Пули рассекали синеву, скрываясь в ней, и оставаясь равнодушными к тому, что творилось под ними. Новый грохот пронесся внизу, и уста Преемника опять обросли бородой из огненных волос. В ответ на них внизу раздались крики. Любушка закачалась и медленно осела на холодную гладь площади. «Что с ней?», удивленно спросил я у самого себя. Между тем моя любовь распласталась на серой асфальтовой земле, покрытой пятнами крови, которые были видны даже сверху. И я рванулся, чтобы не дать ей упасть, чтобы поддержать, и чтобы, наконец, очутиться рядом с ней. Это было моим ответом на ее маленький вопрос, который совсем недавно, сливаясь с криком людской массы, вплетался в вопрос большой. В одно мгновение я преодолел край крыши, и ощутил под собой пустое, не поддерживающее пространство. Застывшие на крыше бойцы, злые уста Преемника, серая гладь обкомовского здания, площадь с остатками разбегающегося народа и лежащей Любушкой в центре — все смешалось передо мной. Наконец, мои руки коснулись мягкого тела Любы. Мы с ней обратились в самую Любовь. Вокруг нас свистели вечные паровозы, где-то в людских толпах скрывался Истинный и Праведный Вождь, за которого всегда придется бороться. Перед нами по-прежнему торчало безликое здание всегда фальшивой видимой власти. Любовь, дорога, сокрытая правда. Это — Русь. Товарищ Хальген 2008 год

Мирно звякнул упавший рельс. Полуденное солнце до белизны раскалило заросли бурьяна вдоль путей, устремившихся в несбыточное. Фотограф смахнул с носа пыль и остановился. — Здесь? — удивилась девушка. Её порядком смущал столб с висящими на нем гроздьями шпал и валяющимся рядом одиноким рельсом. — Да, — короткая улыбка и едва заметный прищур выдали бы его, не будь попутчица столь близорука. — Да, это идеальное место, — повторил он, расчищая пространство для штатива среди щебёнки. — Готова? Девушка оторвала взгляд от буйных трав, меденно перевела его на Фотографа и неуверенно кивнула. Так же робко она ступила на рельс, крепко сжав в руке стебель иван-чая. Сделав несколько шагов, она обернулась. Недлинные прямые волосы, выгоревшие до рыжины, трепал горячий ветер. Косая челка, отросшая до подбородка, всё время лезла в рот, придавая лицу чуть недокмённое выражение. -Так, да?.. За Фотографа ответили кузнечик, внезапно грянувшие сводным оркестром. Девушка втянула голову в плечи и оглянулась. Вместо столба она увидела забор и заброшенный не тоцех, не то склад. -Что это, Артём?-в её голосе слышался страх, звенящий, как рельс под её сандалиями. -Это? Фокус пространства. Аномалия, если хочешь. Понятнее от такоо пространного объяснения не стало. Девушка посмотрела еще раз на забор, на Фотографа, на полосу поля вокруг и вдруг, неожиданно для себя самой, села на шпалы, вытянула ноги и, подумав секунду, стряхнула с себя сандалии. -Рассказывай,-не попросила, а приказала она. Первый раз за долгое время она чувствовала себя уверенно. Она смотрела на Артёма снизу и удивлялась, насколько невыгоден для него такой ракурс: этот красавец и любимец девушек казался низеньким и пузатым. Со свойственной ей лаконичностью девушка бъяснила ему это -Скажешь, тоже "фокус пространства?" В её глазах прыгали чертята. Фотограф залился краской. Со словами "Один-ноль" девушка потребовала фотоаппарат. Артём скрутил его с треноги и отдал. -Два:ноль. ...Голос смазался и растаял, растворив в себе усмешку. Артём проснулся с ощущением, что на него направлен пистолет. То же чувство было у него и тогда, на раскалённом полотне железной дороги. Эта девчонка... она была странной. Одновременно общительная и замкнутая, робкая и ехидная, импульсивная и олимпийски спокойная, она могла быть любой. А он — нет. Он, студент ВГИКа, Фотограф, ее тихо ненавидел. За эту разность, за детскость, колкость глаз, за талант, которого у него, в отличии от нее, не было, наконец! Он хотел ее напугать, а не получилось... -3:0, — раздался скрипучий голосок. Артём вздрогнул. Девушка удивилась, но не более того. Она, по крайней мере, видела говорившего. -Расселись тут, понимаешь ли... Нет чтоб в кустах по молодому делу валяться, так они выяснять будут, что за выверты тут!.. Фотограф рассеянно лупал глазами. Девушка, не выдержав, рассмеялась. -Ну что вы, мы именно "по молодому делу"! Правда, Тём? — её то олицетворял учивость, а лицо было воплощением нежности. Фотограф готов был её убить. Она еще плела что-то старику, а парень слушал, не понимая ни слова. Одна и та же мысль настойчиво билась в черепной коробке, пытаясь вырваться, обрести голос. "Как. Я. Могу. Её. Ненавидеть?"

Ловлю себя на том, что постояно цитирую Майка Науменко. поэтому привожу здесь тексты некоторых песен. Сайты МН и Зоопарка: www.mikenaumenko.ru/... Все В Порядке (Просто У меня Открылись Старые Раны) Я привык к тому, что всю жизнь мне везло, Но я поставил на "двойку", а вышел "зеро", И вот самоубийца берется за перо и пишет... И скрип пера по бумаге, как предсмертный хрип, Мой евнух был героем, но он тоже погиб. Я кричу, но ты не слышишь мой крик, и никто не слышит... Я встаю и подхожу к открытому окну, Вызывая тем самым весь мир на войну, Я взрываю мосты, но я никак не пойму — кто их строил? И последний автобус ушел уже давно, И денег на такси мне не хватит все равно, Я видел все это когда-то в кино, и все равно я расстроен. Но не пугайся если вдруг Ты услышишь ночью странный звук — Все в порядке. Просто у меня Открылись старые раны... И я пишу стихи всю ночь напролет, Зная наперед, что их никто не прочтет. Зачем я жду рассвета? Рассвет не придет — кому он нужен? Слава Богу, осталась бутылка вина, Но как странно ползет на стену стена, И я — посредине, но я сам виноват и к тому же простужен. Но не пугайся если вдруг Ты услышишь ночью странный звук — Все в порядке. Просто у меня Открылись старые раны... И даже тишина звенит в моих ушах, И стрелки почему-то застыли в часах, И дым в глазах, и цепь на руках, и нечего есть. Но все будет не так, как оно быть должно. Все будет именно так, другого не дано, И все же как бы я хотел чтобы ты была здесь, Как бы я хотел, чтобы ты была здесь Как бы я хотел, чтобы ты была здесь... Но назавтра ожидается мрачный прогноз, К тому же я остался без папирос, И в каждой клетке нервов горит свой вопрос, но ответ не найти... Но так ли я уверен, что мне нужно знать ответ? Просто я — часть мира, которого нет, Мой последний шедевр — бессмысленный бред, Мой последний куплет давно уже спет, Так было и так будет много-много лет, и нет другого пути. Так не пугайся если вдруг Ты услышишь ночь странный звук — Все в порядке. Просто у меня Открылись старые раны... Ода Ванной Комнате Ванная — место, где можно остаться совсем одному, Сбросить груз забот, растворить их в воде. Дверь заперта и сюда не войти уже никому, Ты, наконец, один в этой белой пустоте. Ванная — место, где можно раздеться совсем донага, Вместе с одеждой сбросить улыбки, страх и лесть. И зеркало, твой лучший друг, плюнет тебе в глаза, Но вода все простит и примет тебя таким, как ты есть. О, Боже! Как хочется быть кем-то — Миллионером, рок-звездой, Святым, пророком, сумасшедшим Или хотя бы самим собой... Самим собой? Это сложно... Это возможно только здесь. Ванная — место, где так легко проникнуть в суть вещей, Поверить, что ты знаешь где правда, а где ложь, А главное — никто не видит чем ты занят здесь — То ли режешь вены, то ли просто блюешь. О, ванная комната! Пою тебе хвалу За простоту, За чистоту, За мыло и за душ, За всепрощение, За воскрешение, За очищенье наших душ! (С)трах В Твоих Глазах Мы познакомились с тобой в "Сайгоне" год назад. Твои глаза сказали "да", поймав мой жаркий взгляд. Покончив с кофе, сели мы на твой велосипед И, обгоняя "Жигули", поехали на флэт На красный свет. Я был невинен как младенец, Скромен как монах, Пока в ту ночь я не увидел Страх-трах-трах в твоих глазах. С тех пор мы виделись с тобою каждый Божий день. Мы прятались от солнца в ночь, мы так любили тень. И я не знаю, кто прислал тебя ко мне, рай или ад. Я разучился думать и, представь, тому был крайне рад. О, да! Я был готов презреть служебный долг, Забыть о всех друзьях, И я спешил к тебе, чтоб вновь увидеть Страх-трах-трах в твоих глазах. Я был уволен с работы, я похудел, Я так мало спал, я так редко ел. И так прошло все лето, и осень так прошла, Ушел декабрь, и вместе с ним ты от меня ушла. О, этот Дед Мороз не так уж прост, он обскакал меня, И я не знаю, что мне делать, где искать тебя. О, где? И снег стучит в мое окно, И полночь на часах. О, дай мне шанс в последний раз увидеть Страх-трах-трах в твоих... м-м-м-м! Если Ты Хочешь Нам всем нужен кто-то, Кого бы мы могли любить, И, если хочешь, ты можешь полюбить меня. И нам всем бывает нужно кого-то побить, Помучить, покалечить или даже убить, И, если хочешь, ты можешь погубить меня. И нам всем бывает нужно Поплакаться кому-то в жилет, И, если хочешь, ты можешь взять жилет у меня. И нам всем бывает нужно быть лучше других, Умнее, красивей и сильнее других, И, если хочешь, ты можешь быть лучше меня. Но если вдруг мы все станем в чем-то лучше, Я дам тебе шанс, и ты сможешь дать мне бой. Я дам тебе место за своею спиной. Так думай, думай, думай, что же делать со мной. Думай, думай, думай своей головой, Мы можем пить с тобой, Но мы не будем петь с тобой! И нам всем бывает нужно над кем-то посмеяться, И, если хочешь, ты можешь застебать меня, Так наставь мне рога и пришей мне хвост, Вперед, детка, не взорви мой мозг, Но, если хочешь, ты можешь взорвать меня. И чтобы жить, нам нужно жрать, А по ночам нужно спать, И, если хочешь, ты можешь спать рядом со мной. И нам всем нужен кто-то, кто бы нас любил, Всем нужен кто-то, кто бы нас любил, И, если хочешь, я полюблю и тебя. Но если вдруг мы все станем в чем-то лучше, Я дам тебе шанс, и ты сможешь дать мне бой. Я дам тебе место за своею спиной. Ты думай, думай, думай, что же делать со мной. Думай, думай, думай своей головой, Мы можем пить с тобой, Но мы не будем петь с тобой! Седьмое Небо Ты сидела и скучала в мягком свете свечей, И чей-то рок-н-ролл мешал тебе заснуть, И я сказал тебе: "Пойдем со мной", и ты пошла, Даже не спросив, куда лежит мой путь. И вот мы пришли. Скажи, куда мы пришли? Ты говоришь, что это... А-а! Не надо так шутить! Здесь слишком грязно, здесь слишком темно, Здесь слишком много дверей, но мне никак не уйти... Ты тянешь меня на седьмое небо. Постой, зачем? Я там был не раз. Ты тянешь меня на седьмое небо.... Постой, не сейчас, но, может быть, в другой раз... У, ты красивая вещь, Из тех, что ставят на каминную полку, Ты не умна и не глупа. Ты — никто. Но что же из того — во всех нас слишком мало толку. Я прошу тебя: давай не будем лезть друг другу в душу, Искать напрасно то, чего нет. Зачем же усложнять — ведь мы так дружно делим Постель, телевизор, сортир и обед. Ты тянешь меня на седьмое небо. Постой, зачем? Я там был не раз. Ты тянешь меня на седьмое небо.... Постой, не сейчас, но, может быть, в другой раз... Седьмое небо — это так высоко, Колени дрожат, и кружится голова. И если ты первой не столкнешь меня вниз, Рано или поздно я столкну тебя. Послушай, милая, ведь это же страшно — Поставить свою жизнь, и на кого — на меня... А-а! Забудь все то, что я тебе сказал... Иди сюда, я опять хочу тебя... И ты тянешь меня на седьмое небо. Постой, зачем? Я там был не раз. Ты тянешь меня на седьмое небо.... Постой, не сейчас, но, может быть, в другой раз... Пригородный Блюз Я сижу в сортире и читаю "Rolling Stone", Венечка на кухне разливает самогон, Вера спит на чердаке, хотя орет магнитофон, Ее пора будить, но это будет моветон. Дождь идет второй день, Нужно спать, но спать — лень, Хочется курить, но не осталось папирос.... Я боюсь спать — наверно, я трус. Денег нет, зато есть пригородный блюз! Какая-то мадам звонит мне третий час, От нее меня тошнит, тошнит уже не в первый раз, Я говорю ей: "Ненавижу, не люблю и не хочу! ", — Я говорю, — "Меня здесь нет, я давно ушел к врачу"... Разбиваю телефон, Иду пить самогон... Хочется курить, но не осталось папирос... Я боюсь думать — наверно, я трус. Денег нет, зато есть пригородный блюз! Часы пробили ровно одиннадцать часов, Венечка взял сумку с тарой и без лишних слов Надел мой старый макинтош и тотчас был таков, Вера слезла с чердака, чтоб сварить нам плов. Двадцать лет — как бред, Двадцать бед — один ответ, Хочется курить, но не осталось папирос... Я боюсь жить — наверно, я трус. Денег нет, зато есть пригородный блюз! Свет И когда мне так плохо, Что вынести это никак нельзя. И когда жизнь — это не жизнь, А просто обломок странного дня, И когда в сером небе над полем Кружит воронье, Я шепчу: "Да святится имя твое! " Думай, не думай, Если хочешь жать — сначала посей. Но ты же знаешь, Ты же знаешь: в этом мире так мало людей. И они говорят мне так много слов, Но я знаю, все — вранье. И я шепчу: "Да святится имя твое! " Откуда столько сомнений, Я пытаюсь их гнать. Но если связаны руки Очень сложно играть. Я простая дворняжка, и одет я в рванье, Но я шепчу: "Да святится имя твое! " Только тот и несчастлив, Кто не смеет украсть. Но если всю жизнь ты прожил на дне, Невозможно упасть. Но костры еще не сгорели, И глумится зверье, Мои руки в огне, мое сердце — мишень, Но я кричу: "Да святится имя твое! " Если Будет Дождь Если будет дождь, если мой самолет не взлетит — Я останусь здесь целовать твои руки. Если будет гроза, я закрою глаза, И останусь с тобой. Может быть, навсегда... Верь моим словам. Верь моим словам... Даже если я скажу, что я люблю тебя. Если будет дождь, я останусь с тобой навсегда — Целовать твои мокрые руки. Если самолет не взлетит, если будет гроза, Мы закроем глаза, может быть, навсегда... Верь моим словам. Верь моим словам... Даже если я скажу, что я останусь здесь... Если будет дождь, если будет гроза, Я останусь с тобой, я закрою глаза... Если будет дождь, если мой самолет не взлетит — Я позову тебя, Жизнь прожив за день, самый светлый день. Как нежна твоя рука, как чисты твои глаза... Дождь умоет мне лицо, ветер унесет меня... Ветер унесет нас в ночь, каменную ночь... Верь моим словам. Верь моим словам! Даже если я скажу, что самолет не взлетит. Верь моим словам. Верь моим словам! Даже если я скажу, что будет дождь... Я Возвращаюсь Домой Я слишком долго был здесь. Наверно, мне пора прощаться, И все же я хотел остаться, Но, увы, мне пора — Я возвращаюсь домой... Я не был там так давно, Меня не ждут там, и все равно Я возвращаюсь домой... Сладкое слово "домой". И когда я уйду, кто-то скажет: "Что-то случилось с Майком". И кто-то засмеется и откроет бутылку вина. И вам про меня расскажут самую последнюю сплетню. В мире нет ничего интересней, чем сплетни про меня. Я возвращаюсь домой... Я не был там так давно, Меня не ждут там, и все равно Я возвращаюсь домой... Я возвращаюсь домой К грязным полам и немытой посуде, К холодным простыням и увядшим цветам. Я возвращаюсь домой К холодным сарделькам и яйцам вкрутую, К пустым бутылкам и разбитым пластинкам. Домой. Сладкое слово "домой". Я возвращаюсь домой... Я возвращаюсь домой... Домой. Сладкое слово "домой". Дрянь Ты — дрянь! Лишь это слово способно обидеть. Ты — дрянь! Я не хочу тебя любить, но не могу ненавидеть — Ты не тот человек, с которым я способен жить. Когда ты лжешь мне в лицо, я способен тебя убить. Ты бьешь мои тарелки одну за другой, Ты строишь всем глазки у меня за спиной. Ты — дрянь! Ты спишь с моим басистом и играешь в бридж с его женой. Я все прощу ему, но скажи, что мне делать с тобой? Тебя снимают все подряд — и тебе это лестно, Но скоро другая займет твое место. Ты — дрянь! Ты продала мою гитару и купила себе пальто. Тебе опять звонят весь день, прости, но я не знаю кто. Но мне до этого давно нет дела. Вперед, детка! Бодро и смело! Ты — дрянь! Ты клянчишь деньги на булавки — ты их тратишь на своих друзей. Слава Богу, у таких, как ты, не бывает детей. Ты хочешь, чтоб все было по первому сорту, Но готова ли ты к пятьсот второму аборту? Ты — дрянь! Ты вновь рыдаешь у меня на плече, но я не верю слезам. Твое красивое лицо катится ко всем чертям... Но скоро, очень скоро, ты постареешь, Торопись — и тогда, может быть, ты успеешь. Ты — дрянь! Нет, ты не тот человек, с которым я способен жить. Когда ты лжешь мне в лицо, я способен тебя убить. Наверно, мы слеплены из разного теста, И скоро другая дрянь займет твое место. Ты — дрянь! Я говорю тебе: "Ты — дрянь! Маленькая дрянь!" Выстрелы Каждый день ты просыпаешься с мыслью: "А не последний ли это день?" Ты чувствуешь себя, как будто у тебя На спине татуировка — мишень. Ты задаешь себе старый вопрос: "Ну и как будем дальше жить?" И ты сам себе отвечаешь: "Все это глупости, их нужно забыть." Каждый день это — меткий выстрел, Это выстрел в спину, это выстрел в упор. За все эти годы можно было привыкнуть, Но ты не привык до сих пор. Каждый день это — меткий выстрел И выверен прицел и створ. Незнакомцы приносят к тебе вино — Им лестно с тобой пить. И ты думаешь, что все они — хорошие люди, Ведь иначе и не может быть. И они приходят, и они уходят, И их прощания безмерно пылки. Но в конечном итоге тебе остаются Лишь грязная посуда и пустые бутылки. И потом они говорят о тебе: "Он мой лучший друг, я с ним пил!" А ты не помнишь имена этих "лучших друзей", Они ушли, и ты их забыл. Они стреляют в тебя, и стреляют метко, Стреляют из-за угла, стреляют в упор. За все эти годы можно было привыкнуть, Но ты не привык до сих пор. Каждый день — это меткий выстрел И выверен прицела створ. Помнишь ли ты, как вы с ней Танцевали в последний раз ? Ты знал, что этот раз последний И ты не мог оторвать от нее своих глаз. И группа играла громко, И в зале был притушен свет. Ты пытался объяснить ей что-то, Но она лишь улыбалась в ответ. Вы ушли, когда вечер подходил к концу И ты помнишь, как сейчас, Ты сказал ей: "Отдай мне свою любовь", Она ответила тебе: "Бог подаст". И это был самый меткий выстрел, Выстрел в лицо, выстрел в упор. Это было давно, прошло столько лет, Но боль не прошла до сих пор. Каждый день — это меткий выстрел И выверен прицела створ. Вчера вечером на улице ты встретил ее, Еще не взошла луна, И в темноте ты не видел ее лицо, Но ты же знал, что это была она. Она танцевала на пустой мостовой, И, оглянувшись и увидев, что вокруг нет людей, Она остановилась и, обняв, Поцеловала того, кто был рядом с ней. Она стреляла, не целясь, но метко. Это был выстрел в сердце, выстрел в упор. Тебе было больно и как-то неловко, И ты чувсвовал себя, словно вор. Каждый день — это меткий выстрел И выверен прицела створ. Ты боишься выходить из дома, Ты начал боятся людей. Ты боишься знакомых и незнакомых, Учреждений и очередей. В тебя стреляют — значит не просто так, В тебя стреляют — значит ты заслужил. Наверное, ты слишком опасен, мой друг, Не слишком ли долго ты жил ? Они стреляют стоя, лежа, с колена, Из-за угла, но всегда в упор. Сколько раз ты уже умирал, Так почему же ты жив до сих пор? Каждый день — это меткий выстрел И выверен прицела створ. Но каждый раз приходит ночь И, когда ты ложишься спать, Ты задаешь себе старый вопрос: "Ну а будет ли завтра новый день опять?" 6 Утра Серый туман и дождь. Светает. Шесть утра. Вот и наступило то самое завтра, О котором я что-то слышал вчера. И звезды на небе гаснут, И звезды рок-н-ролла ложатся спать, А я, я возвращаюсь домой, Всю ночь веселились опять. И восприятие крайне обострено, Все любопытно, все не просто так, Я смотрю на себя, и я смотрю вокруг И в голове стоит сплошной бардак. О, город это забавное место, Он похож на цирк, он похож на зоопарк. Здесь свои шуты и свои герои, Свои Оскары Уайльды, свои Жанны д'Арк. Здесь свои негодяи и свои герои, Здесь обычные люди и их большинство. Я люблю их всех... Нет, ну, скажем, почти всех. Но я хочу, чтобы всем им было хорошо. Серый туман и дождь. Светает. Шесть утра. Вот и наступило то самое завтра, О котором я что-то слышал вчера. Пригородный Блюз N2 Который раз пьем с утра, А что делать на даче, коль такая жара? Минуты текут как года И водка со льда пьется как вода. И, конечно, мы могли б пойти купаться на речку, Но идти далеко, да к тому же и в лом. А у меня есть червонец и у Веры трюндель, И Венечка, одевшись, пошел в гастроном. Который раз пьем целый день, Сидя на веранде, спрятавшись в тень... Я подливаю пепси-колу в ром И всем наплевать на то, что будет потом. И в пятьсотый раз мы слушаем Дэвида Боуи, Хотя Дэвид Боуи всем давно надоел, И мы играем в дурака, и мы валяем дурака, Ведь сегодня лето и нет других дел. Вот уже вечер, а мы все пьем. Венечка прилег, мы пьем с Верой вдвоем. Странно, но не хочется спать, Мы взяли с ней бутылку и пошли гулять. Я сказал ей: "Вера, стало прохладно, Давай пойдем к стогу..." Она сказала: "Не надо", но пошла. Она спросила меня: "А как же сладкая N?" Запечатлев на моем плече финальный укус. Я ответил пространно: "Я влюблен в вас обеих..." И меня тотчас достал все тот же пригородный блюз. Она спросила меня, как бы невзначай: "А как же Венечка? Он будет сердит..." И я сказал ей: "Ах, какая ерунда, пойдем заварим чай. Знать ему зачем — ведь он еще спит". Который раз пьем всю ночь. День и ночь, день и ночь, еще одни сутки прочь. Венечка проснулся и киряет опять. Он спросил: "Тебе наливать?" Я сказал: "Оставь на завтра. Завтра будет новый день, Завтра все это будет важней, А теперь я пошел спать". Звезда Рок-н-Ролла Днем у тебя есть все — Все, ради чего стоит жить: Дело, друзья, иногда даже деньги И вино, и с кем его пить, Ведь ты — звезда рок-н-ролла (По крайней мере, так говорят) И мальчики в грязном и душном кафе Счастливы встретить твой взгляд И пожать твою руку. Но ночью... Ночью ты опять один. Эй, звезда рок-н-ролла! Что сможешь ты отдать за то, чтоб заснуть? Что сможешь ты отдать, чтоб себя обмануть? Эй, звезда рок-н-ролла! Но новый день принесет покой И вечером будет игра. Новый день, все те же старые лица — Как вся эта игра стара! Но ты — звезда рок-н-ролла, И вот ты включил аппарат... И ты снова поешь все тот же старый блюз — Ты играешь, ты счастлив, ты рад. Но ночью... Ночью ты опять один. Эй, звезда рок-н-ролла! И ты не помнишь как звать ту, что спит рядом. Не помнишь — и ладно, да и помнить не надо — Ты — звезда рок-н-ролла! Но кто тебя слышит? Десяток людей. Кто тебя знает? Никто. Им плевать на то, что ты им отдаешь — Им важней успеть забрать пальто Когда ты кончишь петь. И ночью ты будешь опять один. Эй, звезда рок-н-ролла! Попробуй заснуть, но никак не спится. Эй, звезда рок-н-ролла! И если завтра проснешься — попробуй влюбиться, Как звезда рок-н-ролла! — Сидя на белой полосе Меня спросили, что происходит со мной, И я не знал, что сказать в ответ. Скорее всего — просто ничего. Перемен, во всяком разе, нет. Мне, право, недурно живется, Хотя я живу не как все. Я удобно обитаю посредине дороги, Сидя на белой полосе. Машина обгоняет машину, И каждый спешит по делам. Все что-то продают, все что-то покупают, Постоянно споря по пустякам. А я встречаю восход и провожаю закат. Я вижу мир во всей его красе. Мне нравится жить посредине дороги, Сидя на белой полосе.     Я хотел бы стать рекой, прекрасной рекой.     И течь туда, куда я хочу.     Возможно, это покажется странным,     Но поверьте — я не шучу. Но я городской ребенок, А реки здесь одеты в гранит. Я люблю природу, но мне больше по нраву Урбанистический вид. Я ничего не имею против того, Чтоб пробежаться босиком по росе. Но я живу здесь, дыша парами бензина, Сидя на белой полосе.     Я хотел бы стать садом, прекрасным садом,     И расти так, как я хочу.     Возможно, это прозвучит забавно,     Но поверьте — я не шучу. Но при каждом саде есть свой садовник, Его работа — полоть и стричь. Работа прекрасна и даже безопасна, Но желаемого трудно достичь. А я доволен любой погодой, Я счастлив солнцу, и я рад грозе. И я живу так, как мне живется, Сидя на белой полосе. Мне недоступна вся ваша спешка, Мне непонятен ваш ажиотаж. Я не вижу причин суетиться. Я не знаю, зачем входить в раж. И я надеюсь жить здесь вечно, А нет — так почить в бозе Прямо здесь? Прямо здесь! На этом самом месте — Сидя на белой полосе. Горький ангел Ночь нежна, свет свечей Качает отражения стен. Диско грохочет у меня в ушах, Но мне не грозит этот плен. Я ставлю другую пластинку И подливаю себе вино. В соседней комнате Верочка с Веней — Они ушли туда уже давно. И я печально улыбаюсь их любви Такой простой и такой земной. И в который раз призрак сладкой N Встает передо мной. Когда-то мы были вместе, Я вижу словно сквозь стекло, Мы были ближе многих других. Увы, это время прошло. Но все сроки окончились в срок И каждый сыграл свою роль. И я уже не говорю о разбитых сердцах, Но я запомнил боль. Я гляжу туда, где секунду назад Еще стояла стена: Мой странный гость — тень сладкой N — Смотрит сквозь огонь на меня. Я знал других, но ее лицо Я видел в своем лице. Я знал все то, что случится в начале, Но кто мог знать, что нас ждет в конце? И я летел так высоко, что сжег свои крыла. И, падая вниз, я услышал звон — Она сказала: "Это колокола". И вот я здесь, и я еще жив, Но я живу как во сне. И лишь виденье сладкой N — Это все что осталось мне. Я видел горы, я видел моря, Я был во многих городах. Мне кажется, я знаю, что такое любовь, Я знаю, что такое — страх. И слишком часто мне делали больно, Я до сих пор не знаю за что, Наверное, счастлив может быть только тот Кому не нужен никто. Я одиноко курю, пуская кольцами дым, Я уже не жду перемен. Со мной остался только горький ангел — Призрак моей сладкой N! Жизнь в зоопарке C                                 Am Минула еще одна безсонная ночь F                                            G Дым ест глаза и кофе кипит в кофеварке Сегодня я понял чть вся моя прошлая жизнь Была вовсе не жизнь,а жизнь в зоопарке Решетки кварталов,смотри повсюду клетки квартир Угpюмый служитель так грозно глядит из под арки Hо я не в обиде,ведь он не знает что мы, Что мы все живем в зоопарке. Мы все здесь любим,воюем и спим Жизнь бьет нас,а иногда дарит нам подарки И кто-то печален,а кто-то просто грустит Hапрасно ! Ведь мы живем в зоопарке. И люди пьют водку,другие курят траву, А кое-кто даже,коллекционирует марки Пытаясь уйти от себя и пытаясь забыть тот факт Что все мы живем в зоопарке. И порой мне кажется,что я скоро возьму и сойду с ума Солнце печет и становится очень жарко И кто бы ты ни был я прошу тебя постой не уходи Давай убежим из этого зоопарка.

в полной темноте, почти наоощупь- я играю словами на бумаге. ровно в два часа ночи.. что-то проклюнулось ростками сквозь мою душу- в небо.. кажется, только теперь я понимаю, почему Стукнутый говорил, выговаривал, выводил своими зелеными губами... так ласково-отрешенно: "эх.. тоска... зеленая.." нелепо, правда? да, верно... эх... тоска... зеленая...

Под моими пальцами родился новый проект: www.Sex-my.ru
Какая первая приходит мысль при чтении названия?

Я начал выпускать товары с авторским дизайном. Люблю оранжевый! А вы? Скоро в каталоге появятся футболки на новый год.
А пока что вам на выбор несколько любовных товаров с ярким дизайном.

Перед прочтением траву не курить , иначе убьёт наповал. СЦЕНА I Королевские покои. В покоях стоят три кресла сиамской расцветки. В креслах сидят король, принц и придворный. ПРИНЦ: А не пора ли мне, барин, жениться? КОРОЛЬ: (удивленно глядя на принца) Ты здоров ли, мой единственный сын, кровиночка моя? ПРИНЦ: Похоже на то. КОРОЛЬ: Не похоже. ПРИНЦ: Похоже, говорю. КОРОЛЬ: Не похоже, мне лучше знать. (обращается к придворному) Позовите доктора. Придворный поднимается с кресла и выходит. Переодевается в доктора и заходит в покои. ДОКТОР: Кто звал доктора? ПРИНЦ: (показывая на короля) Он. ДОКТОР: (обращаясь к королю) Что у вас болит? КОРОЛЬ: Я не для себя. ДОКТОР: Поздно. (лечит короля) ПРИНЦ: Доктор, а от чего вы его лечите? ДОКТОР: От ума. От него все горе. ПРИНЦ: Ну лечите. А вот как вы считаете, доктор, не пора ли мне жениться? Доктор прекращает лечить короля и удивленно смотрит на принца. Потом на короля. ДОКТОР: (королю, показывая на принца) Вы для него доктора вызывали? КОРОЛЬ: (с глупым видом) Ага. ДОКТОР: Ясно. (лечит принца). Король незаметно выходит и переодевается в королеву. Входит королева. КОРОЛЕВА: Что тут происходит? ДОКТОР: Я лечу. КОРОЛЕВА: Далеко? ДОКТОР: Очень. КОРОЛЕВА: Высоко? ДОКТОР: Весьма. КОРОЛЕВА: Вы, доктор, видать, важная птица. ДОКТОР: В иных кругах. КОРОЛЕВА: А что с принцем? ДОКТОР: Никого не узнаёт. КОРОЛЕВА: Враки. (подходит к принцу). Сыночек, это я. ПРИНЦ: Здравствуйте, переодетый папенька. ДОКТОР: Ну вот видите... СЦЕНА II. Лес. В лесу растут деревья. Входит лесник. ЛЕСНИК: А где все? Входят суслик и белочка. СУСЛИК: Здравствуй, белочка. БЕЛОЧКА: Здравствуй, суслик. ЛЕСНИК: Здравствуйте, белочка и суслик. СУСЛИК И БЕЛОЧКА: (хором) Здравствуем. ЛЕСНИК: Что слышно из дворца? СУСЛИК: Как обычно. Кричат. БЕЛОЧКА: Принц давеча жениться надумал. ЛЕСНИК: (задумчиво) Что ж, иной раз полезно. Суслик и былочка выходят. Суслик переодевается в белочку, белочка переодевается в суслика. Входят белочка и суслик. БЕЛОЧКА: Здравствуй, суслик. СУСЛИК: Здравствуй, белочка. ЛЕСНИК: Здравствуй, суслик. СУСЛИК: Я не суслик, я белочка. БЕЛОЧКА: (не дожидаясь вопроса) А я суслик. Лесник выходит и с одной стороны переодевается доктором. Входит с одной стороны доктор, а с другой стороны лесник.. ДОКТОР: Кто тут белочка? ЛЕСНИК: (показывая на суслика) Он. ДОКТОР: Ясно. Контрольный вопрос: кто тут суслик? ЛЕСНИК: (показывая на белочку) Она. ДОКТОР: Ясно. (лечит сам себя). СЦЕНА III. Комната. В комнате сидит злая мачеха и две ее злые дочери. МАЧЕХА: (мерзко шевеля бровями) Хо-хо. ПЕРВАЯ ДОЧЬ: (угрожающе разводя ноздрями) Хе-хе. ВТОРАЯ ДОЧЬ: (гадко моргая). Ха-ха. МАЧЕХА: Позовите Золушку. Первая дочь выходит и переодевается. Входит суслик. СУСЛИК: Здравствуй, белочка. МАЧЕХА: Поди в пень. Я сказала — Золушку. Суслик уходит. Входит суслик. СУСЛИК: Здравствуйте, маменька. МАЧЕХА: Что за балаган? СУСЛИК: (тихо) Реквизита нет. МАЧЕХА: Ва... Вторая дочь выходит и переодевается в мышку. Входит мышка. МЫШКА: Пиииии. Мышка выходит. Обратно входит вторая дочь. МАЧЕХА: Блять. СУСЛИК: Я тут не при чем. МАЧЕХА: Во бардак. СУСЛИК: Сам удивляюсь. Вторая дочь выходит. Входит доктор. ДОКТОР: Кто здесь Золушка? МАЧЕХА: (испуганно, показывая на суслика) Он. ДОКТОР: То-то же. Доктор выходит. Входит вторая дочь. Воцаряется тягостное молчание. МАЧЕХА: Так что ты, говоришь, пришла, падчерица моя Золушка? СУСЛИК: Звали вы, маменька. МАЧЕХА: Вот ведь угораздило. СУСЛИК: Не каждого так. МАЧЕХА: Мда. Ну что, Золушка, хочешь на бал? СУСЛИК: Нешто маменька рехнулись? Вторая дочь выходит. Входит доктор. ДОКТОР: Кто здесь рехнулся? МАЧЕХА: Не я. СУСЛИК: Не я. Суслик выходит. Входит белочка. БЕЛОЧКА: Не я. Белочка выходит. Входит король. КОРОЛЬ: Не я. Король выходит. Входит принц. ПРИНЦ: А не жениться ли мне, доктор? ДОКТОР: Вот вы и попались. (лечит принца). СЦЕНА IV. Сад. В саду на лавочке сидит Золушка, переодетая в суслика, потому что нету реквизита. В воздухе что-то тренькает и появляются маленькие звездочки. Пять штук. Входит фея. ФЕЯ: А вот и я. СУСЛИК: Я Золушка. Реквизита нету просто. ФЕЯ: Эх ай-яй. СУСЛИК: Что поделаешь. Закройте глаза и представьте, что я Золушка. ФЕЯ: Хорошо. (закрывает глаза) Не видно ж ничего. Входит доктор. ДОКТОР: Здравствуйте. ФЕЯ: Кто здесь? ДОКТОР: А вы как думаете? ФЕЯ: Золушка. ДОКТОР: Не угадали. ФЕЯ: Тогда суслик. ДОКТОР: Вот она, женская логика. (лечит фею). СЦЕНА V. Дворцовая площадь. На площадь выезжает карета, сделанная из тыквы. В карету впряжена белочка, переодетая в лошадь. Каретой управляет доктор, переодетый в кучера. Входит суслик в бальном платье. СУСЛИК: О, бал. Хочу плясать на нем, что нимфа. КУЧЕР: Ты откуда вышел, дурик. СУСЛИК: А что? КУЧЕР: Золушка в карете должна сидеть. СУСЛИК: Извините. (забирается в карету. Оттуда доносится его голос.) Хочу плясать я, словно нимфа. БЕЛОЧКА: Можно выйти? КУЧЕР: Тебе зачем? БЕЛОЧКА: Я на минуточку. КУЧЕР: Одна нога здесь, другая там. Белочка выходит. Входит фея. Фея стучит в дверцу кареты. ФЕЯ: Кто здесь? СУСЛИК: Это я, Золушка. ФЕЯ: Очень удачно. Я тут хотела кое-что сказать. СУСЛИК: А я тут при чем? ФЕЯ: Ты будешь как будто бы мой психотерапевт. СУСЛИК: Ну валяй. ФЕЯ: В двенадцать часов твоя карета превратиться в тыкву. СУСЛИК: Да ты что. ФЕЯ: Точно. А твоя лошадь превратиться в мышей. СУСЛИК: Во сколько? ФЕЯ: В двенадцать. СУСЛИК: Она же всего одна. ФЕЯ: Кто? СУСЛИК: Лошадь. А превратится в двенадцать мышей. Фигня получается. ФЕЯ: Не перебивай. А кучер твой превратится в крысу. КУЧЕР: Я на минуточку. Кучер выходит. Входит доктор. ДОКТОР: Крыски, мышки, тараканы есть? ФЕЯ: Пока нет. Но не за горами тот час. ДОКТОР: Какой кошмар! (опрыскивает все дихлофосом). ФЕЯ: Мне дурно. ДОКТОР: То-то же. (лечит фею) СЦЕНА VI. Двенадцать часов. На площади лежит тыква и башмак. Входят принц и король. ПРИНЦ: Какой башмак! КОРОЛЬ: Какая тыква! ТЫКВА: (голосом суслика) Помогите! ПРИНЦ: Кто здесь? ТЫКВА: Здесь суслик. ПРИНЦ: Где суслик? ТЫКВА: Внутри. КОРОЛЬ: А кто в башмаке? ТЫКВА: Там, вероятнее всего, нет суслика. КОРОЛЬ: Однако, не вижу причины. ТЫКВА: Это закон сохранения сусликов. КОРОЛЬ: А, ну тогда конечно. ТЫКВА: Мне кто-нибудь поможет? ПРИНЦ: Весьма сомнительно. ТЫКВА: Почему? ПРИНЦ: Суслики — вредоносные грызуны. ТЫКВА: И точно. Из тыквы выгрызается суслик. На нем надето бальное платье. ПРИНЦ: Почему не по форме? СУСЛИК: Я Золушка. ПРИНЦ: Это что, сюр? СУСЛИК: Нет, просто реквизита не хватило. ПРИНЦ: Ну тогда ясно. Папенька, благословите нас. КОРОЛЬ: Сынок, ты уверен, что это не суслик? ПРИНЦ: Абсолютно. Король выходит. Входит доктор, переодетый священником. СВЯЩЕННИК: (принцу) Согласен ли ты, раб божий, взять в жены Золушку, похожую на суслика в бальном платье? ПРИНЦ: Выходит, что так. СУСЛИК: Это ненадолго. ПРИНЦ: Почему? СУСЛИК: Суслики недолго живут. ПРИНЦ: Я уж подумал, случилось чего. СВЯЩЕННИК: Вы разобрались? ПРИНЦ: Да. СВЯЩЕННИК: Объявляю вас мужем и женой. Суслик и принц выходят. Входят два санитара. САНИТАРЫ: Вы сейчас обвенчали принца и суслика? СВЯЩЕННИК: Я вам сейчас все объясню. САНИТАРЫ: Не надо, мы сами. (уносят священника). КОНЕЦ

мне сегодня снилось, как я разгуливала с волшебной палочкой и дурила народ. в общем, весело было, но немного боязно, что запалят: на самом деле я не волшебник и палочка моя не работает

на литобзор уже почти что наплевать...

я страдаю без снега. мне кажется, ещё чуть-чуть и я сойду без него с ума!!

Zarin: давай...приходи исчо    Дарин: а смысл? я занят, все для вас разжевываю..    eve: ох, дорогие мои.. мне пора, меня ждут) *встает, кланяется* до встречи! наше вам Мур))    eve: кстати.. Дарин! Дарин, отзовитесь! а то как ушел на ту сторону дороги, так и не показывается О_о    eve: Саша, улыбаюсь))    Zarin: ты лучше спроси чо дарин молчит........    eve: ты прирожденный лидер.. ты погляди, как за тобой люди тянуццо))    SachkaBu: *пошла в пляс*    eve: *приладила к мобильнику переносные колонки, включила саунд-треки к диснеевским мультяхам*)    Zarin: дааа затеял я собрание блин..    eve: а то что-то волнуюсь я)    eve: Zarin, подай голос!    eve: *курит*    SachkaBu: *машет рукой*...что с вами поделаешь...    СервИз чайный: Саш,    SachkaBu: Надя,брось каку!    SachkaBu: а у меня еще осталось где-то мороженое...можно сделать капучино*встает*...нет,лежать-дуит...я лучше станцую    eve: *тушит окурок об асфальт, закуривает следующую*    eve: ...а я не буду ложицца, я посижу, а то если улягусь, опять себя куда-нибудь сигаретой ткну...    СервИз чайный: О_о у мну есть большая коробка шоколадных конфет... к кофе и сигаретам будет в самый раз. *не выдержала, закурила*    Zarin: и вообще — хватит за мной повторять!!!!!    SachkaBu: *припер подушку*...а я комфорт люблю...*ложится рядом*    СервИз чайный: Саш, ща мозги соберу и ЛС напишу    Zarin: мы все движение перекроем щас))кста дарин — куда улеглась????!простудисся!встань!*жутко начинает рычать и злиццо*    Дарин: чую, рано сказал,,, Встает и идет через дорогуeve: ой...ну, в общем, вы меня поняли... —_-"    eve: *удилвенно смотрит на растянувшихся рядом Дарин и Zarin* О_о    eve: бедро. левое. с внутренней стороны. вчера дважды ненароком сигаретой ткнула Т__Т    Дарин: я уже добавил исправления, если желаете-милости прошу*Дарин закрывает маркер, включает плеер и, закинув руки за голову и сунув сигарету в пасть, врастягивается на асфальте, довольный собой*    Zarin: а кому щас легко? *циниично расмеявшись — ваще улегся на проезжую часть, закурив 2-ю сигарету...*    SachkaBu: а где обожглась?    СервИз чайный: бедняга    eve: заррраза...вчерашние ожоги жутко болят(((    eve: Zarin, та нам только повод дай *с видом "дружеской поддержки" похлопывает тебя по плечу*)    SachkaBu: Дарин,кончай портить чужое имущество!иди вон лучше испиши машину того придурка,что разлил мой кофе!    SachkaBu: ниче,Бу привык    Дарин: какая машина? та, которую я только что исписал?О_О    Zarin: а фсе изза одного рпридурка) МЕНЯ    eve: ...оу... окей, сударыня, как скажете)    SachkaBu: кхм...Бу курит пассивно)    СервИз чайный: Ив, я сижу по-турецки ровно посередине полосы    eve: ..)    eve: оварисчи, вынужден заметить, смотримся мы колоритненько)) один пишет на асфальте, еще трое с кофе и сигаретами сидят посреди дороги. и рядом стоит Наденька, нервно притаптывая ножкой от табачного дыма    Zarin: *нового о себе услышал от вадилы...*    SachkaBu: *вернулся с четырьмя чашками*...Дарин,смотри,чтобы машины не задавили)    Zarin: у мну есть правда остывшее...дадно — тащи, помирать так с кофе! *как то зловеще произнес он и затянувшись послал водителя, который на скорости их обехал в одном понятном направлении...зато много нов *    Дарин: и только Дарин продолжает нервно исписывать письменами асьфальт    SachkaBu: Надя,молодецкофе и сигареты...это мы мигом...*ушел за кофе*    eve: однако...молодец) а я вот не могу((((    СервИз чайный: я месяц как бросила Zarin: вот пока у мну настроение не поменяецца — не свалю — пусть хоч давят...зато Глюку тогда повезет — он выиграет в поединке за Дарин, причом выиграет досрочно...    eve: Наденька, раскладка)    СервИз чайный: ,hjcbkf? vtczw rfr)    eve: *молча курит с мрачным видом*    SachkaBu: да,это бунт)    Zarin: это чо — бунт???да?? чтоб я свалил с проезжей части??? *за спиной раздался продолжительный гудок машины*    eve: Надюша, ты куришь? О_о или в процессе отказа от вредной привычки?)    SachkaBu: уговорили...*подходит,садиться рядом с чашкой кофе*    СервИз чайный: млин, Зарин, не соблазняй куревом!!    eve: *присаживается рядом, закуривает*    SachkaBu: Дарин:может быть)Зарин:нам мертвый некромант не нужен(хотя я понимаю что они и так уже мертвы...вроде),так что вставай с дороги и перестань буянить)    Zarin: и кстати пока могу *усмехается при этом слове* говорить — посмотри я ответил на твой отзыв    Дарин: может, я просто боюсь забыть то, что я хотел этим сказать?    Zarin: никуда, адреналина нехватает — буду на проезжей части сидеть *угрюмо выдыхает струйку дыма...*    eve: от как я за тебя переживаю! аж опечатки поперли))    eve: ..оттащите его с проезжей части... а то точно увидим, насколько курение вредит здоровью... Некрмоант! не надо курить посреди потока машин))    СервИз чайный: "но я живу здесь, посередине дороги, сидя на белой полосе" о, Зарин, соседями заделались))    SachkaBu: так что Зарин,возвращайся)    SachkaBu: пугаешь тем,что щас буишь все разжевывать...для нас...    SachkaBu: да,а мне про вора понравилось!    Дарин: чем я тебя пугаю?О_О Зарин, куда пошел?!!!!    Zarin: я ж еще и злым могу быть и в плохом настроениии *злиццо и усевшись на дороге посреди проезжей части, закурил*    eve: а мне твой "Гладиатор" понравился)    eve: говорила*..    eve: О_о я этого не говорил! Zarin: да, плохой, энерговытягивающий, эгоистичный, доставучий придурок с уклоном в нежить))    eve: от ведь, бука какой...    Дарин: вот поэтому я его сейчас вам и разжую...    SachkaBu: Дарни,ты меня пугаешь....    Zarin: фсе...больше я сюда нибуду выкладывать прозудлиннее 2-3 А4, ибо тогда все открыли пролистаааали скролом и закрыли...ибо МНОГОсильно...эх...уговорили) *гневно чото бормоча под нос сваливает*    eve: что значит, никто не читает?! О_О я читаю!!! *оскорбилась в лучших чувствах*    Дарин: ты у меня на очереди, а я слишком сонный чтобы этим заниматься...    SachkaBu: Дарин,просто чтобы понять твои произведения,нужно прочесть Историю одного племени...    Zarin: эх товарисчи... у мну паника начинаеццо...незнаю чего(( кста — как тут оцениваюца разделение на рассказ и роман?? может мои рассказы никто не читкает потому что