Top.Mail.Ru

Блоги


 

иГЛУ   2

Завтра день рождения. Почему-то хочется, чтобы 2 октября вообще не было в календаре, вот не бывает же 29 февраля...

Помню, в далёком детстве меня пугали, если воткнуть в палец иголку, она пойдёт по кровотоку, дойдёт до сердца и убьёт тебя. Даже не знаю, на сколько это действительно возможно. Но как-то странно вдруг всплыло в памяти. Будто частица правды здесь всё-таки есть.
Читать далее...

 

Дарин — спьяну   12

это — 26 марта 2006 (кажется) года, сплошной экспромт
Растерянный, забившийся, запуганный Сижу в углу и думаю о друге я Он был хороший, милый, добренький Любил он джины с тоником Однажды мы покатимся Покатимся и скатимся На краешек реальности На пальчиках внимания Летучею паршивостью Пернатой прихотливостью Я прыгаю в углу Рыдаю и кричу И желтою лягушкою Игрушкой мягкой, плюшевой Валяюсь на полу Рыдаю и пляшу Веселою насмешкою Забыта как проплешина Рыдающий старик Опять одел парик О Питер ты мой Тауншенд! Летучею голландицей Попрыгаем вдвоем Попляшем и споем В углу забытой куклою Украденной, не купленной Закончу дни свои Свои, а не твои.
Читать далее...

 

Эйнджел — просто небольшой бред перед сном   1

Иногда в голову приходят очень интересные мысли. Каждый день в жизни человека происходят какие-то события, может быть незаметные, не очень важные на первый взгляд. Наши мысли, тело, душа, постоянно находятся в движении. Если человек останавливается, он умирает. Поэтому жизнь похожа на музыку. Есть звуки пронзительные, звонкие, есть тяжелые, грубые. Но только вместе они создают мелодию: быструю или медленную, радостную или грустную, свою для каждого человека — мелодию жизни.
Читать далее...

 

[see u soon)]   1

залитая солнцем площадь, в наушниках — 'no farewell then, my heart goes forever on...', предвкушение поездки и смс-ка "я люблю тебя" — что еще надо? весь день меня переполняет странное и несвойственное мне ощущение счастья.
кои....

завтра уже на поезд, тык-дык тык-дык "<img">

еле купила сегодня девченками диски. 15 магазинов перерыла, считала специально! Оо и только в одном нашла... ппц товарищи.... я герой! "<img">

а завтра я услышу любимую... правда только вечером(( буду ждааааааать)

и вот — тестег, ржачный)

""

Кто ты, парень или девушка?

Твой результат тестирования: 75 баллов.
Некто.

— Доктор, а кто это у нас???

— А вот фиг разберешь! Ладно, вырастит, решит! Упакуйте пока того, кто получился…

Неопределенность, товарисч! Вы и женственны, и мужественны одновременно. Как удается? Понятно, это только Ваш секрет 

Пройти тест | Пройти все тесты на Axeeffect.ru


и кста, до мну ток дошло, завтра мну в сети уже не будет) так что всем до субботы) всех лю-лю-лю, не скучайте без меня "<img">
Читать далее...

 

Дарин — Брайан..   16

что-то я вдруг.. это.. нашел нечаянно.. но я не пишу стихи..
Моя мертвая птица.. Лежит на ладони... Милая птица — Я обездолен...... Я — Брайан убийца... Слепой и безумный... Где фея — карлица?.. Ха, ночи безлунны...... Я — Брайан — убийца... И жить мне так тошно... Хотел я напиться... Да жалко мне гроши...... Да толку напиться?... Ничуть ведь не легче!... Я — Брайан убийца... А вы все — лишь черти.................
Читать далее...

 

LILITH — --------   6

---------
То, что висело на ниточке — оборвалось, То, чем надежда теплилась — не сбылось, Жди меня там, где полон черешен сад, Зреет мускатный на склонах твоих виноград... Жди меня, там, где неба журчит лазурь, Жди меня там, где нет ни штормов, ни бурь, Жди меня там, где нет повседневных нужд, Жди меня там... в обители светлых душ... Мы не расстались — нам вечность продлила срок, Жди меня, папа, ты больше не одинок...
Читать далее...

 

СервИз чайный -

Мысль-провал-пунктир. Радиоэфир. Жизнь из черных дыр. А все вместе-мир.
Читать далее...

 

начпрод — акционерное общество *АМУР*   3

коллекция плагиата КиШ *морозко*
ребенок ангел на отстрел людей лицензию купил вот так и лупит почем зря охотник блин с надеждой люди грудь свою под выстрел подставляют быть пораженным очень многие желают по земле без визы он повсюду, так, летает нет границ для него он это знает напевает он сквозь зубы песню любимой группы КиШ *знают зеркала в чем моя беда не смотрю я в них больше никогда тугая тетива острая стрела лук инкрустацией заботливо украшен работа лишь спасение мое и днем и ночью я вечный раб её а сон я потерял кошмары снятся никто не знает наперед со снайпером все это может статься все случится как всегда не желая вам вреда буду вас я развлекать опять опять посмотреть хотите вы что на кончике стрелы но увы мне вас так не хочется терять вас терять многих женщин я стрелою покорял многих мужиков ею ж убивал и всю ту же роль я всегда играл их любопытство травило душу мне как капля яда, в излюбленном вине уважить вас смогу лишь раз я все случится как всегда не желая вам вреда буду вас я развлекать опять опять посмотреть хотите вы что на кончике стрелы но увы мне вас так не хочется терять вас терять всему виной 1 лишь факт зловеший, дьявольский контракт ему и вам — не повезло с литовкой старая подкинула зерро под маской ангела уже давно АО главный держатель акций тама — зло лицо под маской вам покажу сей час и вы умрете как все кто был до вас все случится как всегда не желая вам вреда буду вас я развлекать опять опять контракт со смертью увы не разорвать знайте люди, в этот час лобстер глаз не сводит с вас ваше любопытство чует он стрела уже готова лук взведен* мы расстались на пароме в водах Стикс на берегу я остался вы плывете это я переживу у погоста в дряхлом доме дед живет гробовщик АО общества куратор ревизор мать итить год назад его нечистый дух попутал ум любопытный мрак окутал на прохожих стал кидаться и детей их пугать и над верой надсмехаться род людской презирать угодил старый в психушку а потом сатане если вам он среди ночи попадется ей богу тяжко вам придется а в больнице тишина как будто вымер весь народ в реанимации, в гробах лежит весь персонал больницы той странная молитва с кладбища слышна из дома где старик живет о чем поет кого зовет обнаружил я случайно на земле голый крест в него стрела была воткнута что за дьявольская тайна этих зловещих мест гробовщик вас поздравляет любви и счастия желает это его песня, его он сам поет сегодня сумерки сгущались и в какой то миг похолодела кровь моя только повернулся с сердцем очень близко пролетела вдруг стрела в воздухе тягучем амур стоял на туче из за спины, торчал, колчан медленно вторую, ребенок, доставал я ж попросту сказать, попал мне бы убежать, укрытия искать но, ноги отказали, мне и старик вмешался тучи разогнал он и Амура отчитал что то по латыни резко он сказал гробы открылись в полумгле в сторону мою, рукой он, показал и тени, двинулись... ко мне!
Читать далее...

 

надрыв   4

Деградирую?..
Это был первый раз Это был вопль "сейчас!" это злой свет погас жизнь замерла на час это был дикий крик это был нервный тик это был мышью click этобыл черный стих Кровью залит палас вместо луны — твой глаз дверца— в шкафу дупло а на столе-бабло Дымом клубится страх кажется-вот он, крах. гнев твой давно остыл кипятком-вдоль перил. катятся звезды вниз, это судьбы каприз. маяться, ревновать- то же, что воевать так отпусти меня или сожги, любя, только я вновь вернусь не доживешь? и пусть ярость убила грусть ты без меня — никто мне уже все равно "Я ухожу" (с) Кино
Читать далее...

 

[ни о чем]

ну что вам еще рассказать... каждые пяти минут смотрю на календарик. а то вдруг вследствие запуска коллайдера время сместилось и я опоздала на поезд в Москву....
ужс че творится, товарищи... совсем у Аньки крыша съехала((
а еще — в среду я услышу любимую, няяя.... главное не разреветься потом) а то буду в поезде с красными опухшими глазами и вообще надутая аки воробушек "a)"

а сегодня в голову фраза пришла — надо на нее стих сделать:
"сто великих побед — разве это цена за один проигранный бой?"

www.youtube.com/watch?v=p3GNBTVjlOA — смотрим сюда обязательно
Читать далее...

 

ЧУДОдоДО   2

Верить в чудо? Или наплевать, и пусть лучше оно в меня верит?
Читать далее...

 

Дарин — Life and death of Jimmy Yardbird.   13

ну.. тут наличествует то, что было приклеено к сей истории.. сразу говорю, оно подписано не мной, но в тему..
Джимми Ярдбёрду было 16 лет, когда он познакомился с Джонни. Болезненный Джонни. Джонни и Призрак Гибели. Ха — ха. Всклоченные волосы длинной в два пальца цвета выцветшей соломы, взгляд исподлобья и жесткая усмешка в углу плотно сжатых губ. Вот такой он был, наш Джонни. Они были неразлучны — Джимми и Джонни. Джимми был пай-мальчиком, читал книжки, сидел дома, а Джонни — Джонни был как ветер и постоянно пропадал на улице. Два привода в полицию — это вам не шутки. Он любил животных, даа, животных; но людей он ненавидел. Наш Джонни; ах, Джонни, Джонни.. Джонни жил с бабушкой; Джимми жил с родителями. Но один — его "предки" вечно были на работе и иногда не ночевали дома. Тогда у Джимми ночевал Джонни, для которого быстро придумывалась легенда, скрывающая его темное прошлое. Всю ночь они смотрели, говорили, слушали... А иногда и пили. Потом Джимми почти засыпал на уроке. А Джонни выпивал полподошвы кофеина и, отсидев три урока, сбегал. У Джимми и Джонни была веселая жизнь. Если один не понимал чего-то другой объяснял ему. Эта веселая жизнь длилась полтора года. А потом... Потом заболела бабушка Джонни. Наш Джонни побледнел, осунулся и долго, где-то с неделю, ходил с темными кругами под глазами. Они закрыли квартиру на ключ и сели в поезд. Джимми чуть не плакал. Он никого больше не знал. А на бледном лице Джонни черной щелью зияла улыбка. "Какой же ты еще ребенок, Джимми". Часть Первая. Жизнь. 1 Джимми сидел на парте и болтал ногами, сжимая в руке бумажку, присланную из рейса. На бумажке был внеочередной президент U.S.A. и три цифры единица и два нолика. Джимми пытался выяснить — хочет ли он ее потратить, и если хочет — то на что? Немного помявшись и услышав трель звонка, он спрыгнул с парты и спрятал бумажку в портфель. Аудитория колледжа начала заполняться его "одноклассниками". На стул, стоящий рядом с Джимми, плюхнулся Стив. Покосился на спокойное, чуть ли не медитативное, лицо Джимми и сказал, недовольно: "Опять решил писать своим дурацким способом..." Джимми бросил на него косой взгляд. Этот человек никогда не перестанет удивлять его своей тупостью. — Учитель! — поднялся вдруг со своего места 14 летний Джимми. — Можно вопрос? — Да? — с интересом обернулась училка. — Почему мои одноклассники считают что я обязан давать им списывать? Открывшаяся дверь вырвала Джимми из воспоминаний и он вздрогнул. В дверь просунулась чья-то голова. Учитель, толстый высокий усатый дядька, вышел. Потом вернулся, посурьезнев. — Ярбёрд, выйди. Джимми в классе был известен не под своей простенькой фамилией, а под своим стародавним прозвищем, которое ему дал давным-давно Джонни. Эх, Джонни, Джонни... — Что ты сидишь у себя дома, как заключенный (yardbird)? — раздавался громкий голос Джонни из телефонной трубки. — Давай, выходи на улицу, повеселимся. Джимми поднялся из-за стола, поймал ехидную улыбку коротко стриженного Стива и пошел к двери. 2 Джонни сидел на подоконнике и смотрел в окно, когда открылась дверь. К нему медленно приближалась щуплая фигурка с растрепанными волосами. Джонни смотрел в окно. Джонни смотрел в окно. — Знаешь, Джимми, а моя бабушка исдохла. Джимми захлопал глазами. — Что? Джонни спустил ноги с подоконника и сел спиной к окну. — Джимми. Моя бабушка умерла. — Ох, Джонни!. — ахнул Джимми, узнав своего старого друга. — Не слышу в твоем голосе сочувствия, а на лице не вижу скорби. Джимми хлопал глазами. Счастливый. — Ладно, — спрыгнул Джонни с подоконника. Тяжелые ботинки гулко стукнулись о дощатый пол. — Честно? Я очень рад тебя видеть. Джимми был очень счастлив. 3 По правде говоря, о пропущенных уроках он не сожалел. Учителя и так говорили, что он знает больше, чем надо. Что? Джонни его портил? Ха! Ха, ха и ха. Это Джимми портил Джонни. — Мои родители уехали на полтора года. Папа в море, а у мамы проблемы с фирмой. — Да? — недоверчиво сказал Джонни, наклонив вихрастую голову на бок. — И ты можешь пожить у меня. — закончил Джимми и хитро посмотрел на Джонни. — Если хочешь. — Пауза. — Согласен? Джонни поднял голову и посмотрел на Джимми своими зелеными глазами. — ОК. Так Джонни опять появился в нашем доме. Ложились они обычно поздно, а вставали иногда очень рано. Однажды Джимми привел туда некую Кэт. Они пришли рано, часа в два (очень рано по их меркам). Джонни услышал их голоса и спрятал бутылку на балконе. И тихо выглянул из комнаты, успокоив себя фразой: "Интересно же посмотреть на девушку тихонького Джимми!" Джимми и Кэт сидели на полу и гладили красивую трехцветную пушистую кошку. Вернее, Кэт ее гладила, а Джимми просто сидел и смотрел на кошку. — И как ты ее назовешь? — Ну... я еще не знаю... — Смешной какой... Купил кошку и не знаешь, как ее назвать. Джимми слабо улыбнулся. — Зато я знаю. Я прекрасно знаю, как её зовут! Кэт посмотрела на Джимми, потом на Джонни. Её это позабавило. Она спросила: — Ну и как? — Смерть? — сказал Джимми, внезапно поняв, что имел в виду Джонни. Кэт удивлённо посмотрела на Джимми. Джонни посмотрел на Джимми и спрыгнул с кресла. — Ждите. Я сейчас. — и скрылся за дверью. — Такая красивая кошка. И такое ужасное имя. — грустно сказала Кэт и посмотрела на Джимми. Джимми пребывал в каком-то тупом состоянии и смотрел в одну точку. — Эй! — воскликнула она и уже было подняла руку, чтобы помахать перед его лицом, как он вздрогнул и обернулся. Кошка спала у него на коленях. Дверь распахнулась, послышались какие-то звуки, напоминающие мяуканье. Далее в комнату вошёл Джонни, осторожно неся в руках какое-то животное. Не пройдя и пары шагов, Джонни хитро улыбнулся и осторожно поставил животное на пол. Животное мяукнуло и вышло из полумрака, сразу подойдя к Джиму и кошке у него на коленях. Как только оно вышло из мрака, Кэт вздрогнула. Это был матёрый серый котяра, облезлый, с драным ухом, полулысым хвостом, бельмом на глазу и хромающий на правую переднюю лапу. Кэт разглядела это страшилище и, взвизгнув, спряталась за Джимми — чему тот несказанно удивился впоследствии. — Что это за чудовище? — заорала Кэт с истерическими нотками в голосе. Джимми смотрел на серое животное, которое улеглось на пол, рядом с кошкой, нет, рядом со Смертью, поправил он себя, в нём не было ни капли страха. Кэт билась в истерике. — Это Жизнь, детка, тебе нечего бояться. — мягко сказал Джонни с безумными глазами. Кэт резко вскочила и, помявшись с минуту, выскочила за дверь. Джимми смотрел на Жизнь и Смерть у его ног. Джонни смотрел на кота совершенно пустыми и безнадёжными глазами. — Это Жизнь… А мы — мыши. — Джим! Вы все тут… сумасшедшие!!! — заорала появившаяся в дверях Кэт и выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Так у Джимми появился не только один псих, но и два кота впридачу. ЧАСТЬ ВТОРАЯ СМЕРТЬ 1 - — Не-е-е-ет!!! Нет! Нет!! Ну пожалуйста! Нет! НЕ СМЕЙ! — раздался буквально нечеловеческий вопль из комнаты, где жил Джонни. Сонный Джимми сел в кровати и начал пытаться понять, в чём дело, когда в комнату ворвался обезумевший Джонни. — Он умер, Джимми, он умер! УМЕР!! — Джонни рухнул перед кроватью на колени, царапая ногтями мебель, — Джимми, что мне делать, Джимми!! Он мёртв!! Мёртв! Он сдох, умер, помер… Откинул копыта! Это несправедливо! Это нечестно! Джимми окончательно проснулся. — Да о ком ты? Джонни резко выпрямился и схватил Джимми за руки. — Я о коте. О котейке, котике, котяре… — неожиданно спокойным голосом, тихим и умиротворённым, сказал Джонни. — О том коте, которого зовут Жизнью. Он умер. Our life is dead, baby. Dead! Life is dead!! Он мёртв!! Ты понимаешь? Джимми!! Нельзя держать в доме кошку по имени Смерть, не имея кошки по имени Жизнь! Это плохо, плохо, очень плохо кончается! Для всех! Для меня, тебя, него, неё, кого угодно! Джимми посмотрел в его ошалевшие глаза и сказал, абсолютно серьёзным тоном: — Даже для тараканов? Джонни опешил, но быстро справился с удивлением. — Для них особенно… — и только открыл рот, чтобы продолжить истерировать, как Джимми опять спросил: — За ними бегает по квартире огромный тапок? Джонни посмотрел на него серьёзно и сказал: — Да ну тебя. После чего поднялся и вышел из комнаты. Джимми посмотрел на часы. Было десять утра. В комнату заглянул Джонни. — Пойду закопаю. — бросил он и скрылся за дверью. — Удачи. — пробормотал Джимми и задумался. 2 С тех пор у них что-то не заладилось. Даже не смотря на то, что Джимми достал-таки серую кошку по имени Жизнь. Джонни вечно пытался его поддеть. По любому поводу. Особенно это касалось девочек. — За тобой бегает много девчонок, Джимми, неужели ты ни одну из них не трахнул? — Джонни, да что с тобой? — Ничего, детка, ничего… Где-то через неделю Джимми вышел на балкон вешать бельё и увидел там очень много бутылок. Пустых бутылок из-под алкоголя. Тогда он вернулся обратно в комнату и встал перед диваном, на котором имел обыкновение лежать в последнее время Джонни. Как только Джимми остановился перед ним, Джонни, не открывая глаз, сказал: — Что, нашёл? Джимми кивнул: — И давно? Джонни посмотрел в потолок. — Нуу… Как сказать. Почти неделю.. Может, две. Я не помню. Джимми покивал головой, как китайский болванчик, чувствуя, что в нём что-то трескается и отмирает. Точнее, его ощущения можно было описать фразой «увядание цветка». — Не смей. — сказал Джимми и вышел из комнаты. Слабый Джонни. Сильный Джимми. Жалко Джонни, жалко Джимми. 3 — Джонни!!! Ты опять? — Да. — расплылся в улыбке нетрезвый Джонни. — Я опять. Ты прав. — повторил он и посмотрел на Джимми снизу вверх, поглаживая Смерть, которая постоянно вилась вокруг него последнее время. Джимми развернулся и вышел из комнаты. — Что происходит с Джонни? — задавался Джимми вопросом на лекциях. — Он странно ведёт себя в последнее время. — Ярдбёрд. Вы совсем не слушаете то, что я говорю. — Извините. — Моя хорошая.. — бормотал пьяный Джонни, развалясь на диване и поглаживая кошку. После этих слов он роняет голову на диван и затихает. Смерть трётся об него и мурлыкает. В конце декабря у Джимми начались экзамены. Всю неделю Джонни не выходил из комнаты. Всё время проживания у Джимми он не выходил из дома. Кроме того случая с Жизнью. Старой Жизнью. Тихо открылась Дверь. Скрипнула. У закрытой двери стоял Джонни, тихо, как мышь. Он откинул отросшие волосы с лица резким жестом, облизал пересохшие губы и сказал: — Джимми… Джимми не ответил. Джонни посмотрел в потолок, на спину Джимми, вниз. В дверь скреблась кошка. — Джимми… Джимми, я очень хочу с тобой поговорить… Я… — Не мешай. Джонни застыл с открытым ртом, замолкнув на полуслове. — Джонни, я занимаюсь. Не мешай. Джонни закрыл рот и перевёл дух. — Ладно… — тихо сказал он и вышел из комнаты. — Ладно… Джимми не шелохнулся. … Так будет лучше, Джимми, лучше для меня и для тебя. Лучше… Джонни быстро шёл по улице. Похороны Джимми сидел и смотрел в окно. За окном темнела ночь и блестел ночной город. Прошла неделя со дня появления в его квартире полицейских. И полторы суббота момента исчезновения Джонни. Кошки вели себя на удивление тихо. Джимми смотрел в окно. Ему было одиноко. Утром Джимми надел на кошек поводки и повёл их на прогулку. В почтовом ящике он нашёл почтовое извещение. Джимми задумался. На почте ему выдали большой бумажный пакет со штампом. Он пришёл домой почти бегом, подозревая, что это имеет    какое-то отношение к его пропаже. Мы все видели его сосредоточенно-озабоченное лицо. Когда он пробегал мимо нас по лестнице вверх. Джимми слегка дрожащими пальцами разорвал конверт. Внутри был белый бланк. С предложением оплатить некоего пациента одной хорошей клиники, которого привезли вчера. В бреду назвал ваше имя. Вспомнил. Попытка. Вторая попытка. Джимми закрыл глаза и прислонился к стене. Скорая помощь. Потеря памяти. Несчастный случай. Что угодно. Какой бред. Быть не может. Пациента звали Джонни. Фотография прилагается. Джимми сложил бланк вдвое и закрыл глаза. «Джонни, всё будет хорошо. Мы тебя вытащим.» За много миль от Джимми в кровати лежал Джонни и смотрел в потолок широко раскрытыми глазами. Если рассмотреть его фигуру повнимательнее, можно заметить белую рубашку суббота очень длинными рукавами, связанными за спиной. Белая комната. Белая дверь. Чёрная решётка. — Всё будет хорошо, Джонни. Мы вытащим тебя. Мы сделаем это. — Джимми вздрогнул и обернулся. У окна скреблась кошка. 15. 09. 06. Дарин. Life is dead!! Понастроили кирпичных коробок Я не знаю о их назначении На фонарях нарисованы петли И здесь их хватит на всех А один мой знакомый уже в них полез, Скоро таких станет много. Что город, что темный лес. — Разницы — ноль. Один мой друг был одним из первых Последних уже не будет. Куда не глянешь — петли, А в них — трупы. Холеные морды разбили небо И продали его подороже. Воплощается в жизнь тупая мечта Из стекла и бетона. Эпидемия суицида опять Город накрыла — средство от боли. Разбито хрупкое тело из стекла, Нет ни неба, ни дома. А один мой друг уже там побывал. Скоро таких станет много. Смерть ли? Беспробудный кайф? Разницы — ноль. Один мой друг был одним из первых, Последних уже не будет. Куда не взглянешь — петли. А в них — люди.                                                         20. 09. 06. absurd.
Читать далее...

 

[о великих задумках]

слушаю кельтскую музыку и балдею, а весь день слушала только Роба Дьюга —> соответственно, Аньк в прострации и соображает слабо.
не сделала на завтра немецкий... вернее, не всё сделала, но в нынешнем состоянии не могу, уж увольте....
хочу дописать стих и хотя бы одну из так называемых книжечек, мы их так называли классе в седьмом-восьмом.... когда повально увлекались написанием фентези. сейчас как вспомню — страшно становится 0_0 начать с того, что там были абсолютно тупые и банальные сюжеты, заканчивая отвратительным качеством речи... не то, что сейчас....
а вообще, я за собой заметила — могу писать в очень разных стилях Оо удивительно.
так что хочу закончить Отшельницу... тем более что там сюжет прописан до конца) а потом и Дитя Тьмы... и название надо сменить, а то пафосно так "<img:"> там тоже сюжет прочти прописан... и он мне там нравится, потому что прототип героини — я, только не в плане характера, а в плане мировоззрения... не знаю короче, но как-то я себя на нее проецирую) а суть такова, что рождается себе девочка, которой предсказано стать Владычицей Тьмы... но не зла. и она ею становится (предварительно трогательная история в духе повествований о Будде, то есть ее отец не отпускает, но она видит впервые какие-либо негативные чувства и ощущение... плакиат короч =((( ), становится хозяйкой всех орлов и вампиров (над этим кстати еще подумать надо, а то бред получается... вампиры в фентезийном мире пока только у Громыко хорошо получились). а затем она встречает парня, который являет собой чистый свет... и когда они встречаются, равновесие мира снова приходит в норму, их дорожки расходятся, а она становится бессмертной (дальше следовала идея о ее похождениях в современном мире, где будет оч много неформалов и готики).
короче, планов как у Наполеона... аа, сюжеты поподробнее интересно? они у меня где-то есть) а начало Отшельницы даже можно почитать здесь:
глава 1 — goneliterate.ru/libro/read.text-9473.xml
глава 2 — goneliterate.ru/libro/read.text-11561.xml
вот так вот)
Читать далее...

 

На берегу оз.Глухого — дымные костры, чёрные стяги   1

Классно съездили в лес. И не было дождя. И хоть холодно, зато просто потрясающе.
Бывает так, когда кажется, что сердце твоё начинает возрождаться из бытия, а в душе просыпается какое-то тёплое чувство, такое знакомое, и такое новое
Читать далее...

 

СервИз чайный — Вдох-выдох   4

Вдох и Три шага. Выдох. Каждое слово — острая шпага
Читать далее...

 

Halgen — Южная змея

Про непростую судьбу древней Руси
Жаркая рука солнца гладила желтоватую степь. Впереди из лысины степи неожиданно вырастали густые пряди леса. Этот островок буйной зелени был порождением большой реки, приносящей свои струи из далеких северных земель. Вместе с водой река принесла сюда и жирную, питательную землю, и множество древесных семян. Древесная тень звала приятной прохладой изнемогших от степной пыли путников. И когда-то очень давно за деревьями будто сами собой выросли стены большого города. Сейчас они возвышались над лесным островком, скрывая за собой потаенную от глаза наблюдателя жизнь. За этими стенами — сердцевина вражьей земли. Чаша, до краев наполненная вражьей отравой. Так считали два княжича, стоявшие на маленьком холмике, что каким-то чудом заблудился на степной равнине. Быть может, это — последнее пристанище кого-то очень древнего, жившего еще тогда, когда не было ни реки, ни города, только лишь бескрайнее поле днем и ночью улыбалось горизонту. Братья сейчас не думали о том, какими же неисповедимыми путями вырос этот холм. Самую глубину их мыслей захватили мечты о предстоящей женитьбе на дочках воина Ратмира. Старшая, золотоволосая Рогнеда доставалась княжичу Святославу, а младшая, белая как иней, Любава — Всеславу. Из мрака будущего на воинов проливался щедрый поток мечтаний, и жизнь, которая вскоре наступит, казалась им сгустком счастья. Конечно, в царстве их отца Ростислава теперь наступит вечный мир. Братья не станут враждовать, ведь не было и нет на свете людей, дружнее, чем они. Если один из братьев был весел — ликовал и другой, даже если он и был за триста верст от своего кровного брата. Так же печаль и боль, будто стрелы, вылетая из сердца одного княжича, тут же оказывались в сердце другого. Более всего Святослав боялся смерти Всеслава, а Всеслав — смерти Святослава. Ведь, верно, и смерть не сможет взять с собой одного из них, не прихватив другого! Когда не будет на свете Ростислава, то не погибнет страна, не опустеет ее столица — город Ирий, белый для людей и золотой — для небесных птиц. Мир да любовь и дальше будут кружить над ним белыми голубями, которых на родине княжичей ох как много. Их детей, конечно, тоже накроет покрывалом мира, и между ними тоже никогда не будет ссоры. Так говорил им их учитель и будущий тесть — Ратмир. На кольчугах княжичей еще сверкали соляные искры от высохших капель слез их невест. Все-таки на войну женихов провожали! Но в душе девушки, конечно, радовались, что пойдут замуж уже не просто за княжичей, но за истинных воинов. Путь к свету будущего преграждала черная туча битвы, которая должна вот-вот состояться. Княжичи поглаживали свои мечи, ожидая мига, когда те засверкают в небесах белыми молниями, и развеют мрак вражьего мира. Большая река снова станет свободной для русских ладей, змеиное гнездо заговоров будет выжжено, а торжествующие победители отправятся прямо к накрытому для большого пира столу. Всеслав взвесил рукой свой огромный меч: — Не устоять им, — промолвил он, — А меня их железо не пронзит! — Да, сталь наша покрепче ихней будет! — ответил Святослав. — Нет, не в стали дело. Я сейчас чую, как ждет меня Любавушка. Будто каждый удар моего сердечка — это удар ее сердечка. Это меня охранит от вражьего железа! Братья еще раз глянули на вражий город, обнялись, и, звеня кольчугами, направились каждый в свою сторону. Святослав — к храпящим позади холма коням. Много коней, больше тысячи, и столько же молодцов — всадников. Если глянуть на них сверху, то можно подумать, что к стенам вражьего города притекло целое огненное море русского гнева. Всеслав направился к речному берегу, где среди камышей затерялись ладьи и плоты, полные блестящих воинов. В речном сумраке их покрытые металлом тела походили на рыбьи, и казалось, что они — войско таинственного речного царя, рвущееся из вод на сушу. Ратмир отправился с Всеславом, младшим своим учеником. Ведь тот должен был совершить самое сложное и главное, прорваться к вражьему трону. Конечно, ученик был силен и ловок, но как же не пособить ему еще и своей силенкой?! — С Богом, — промолвил Ратмир, и своей богатырской силой оттолкнул тяжелый плот. Едва слышно зашелестела вода, струи которой позади плотов покрылись пенными барашками. «Эх, почему мне не выбросить из памяти того старика, что встретил нас на волоке. Скомкать бы его, да и выдавить из дней прошлых! Ан нет, не выходит! И слова его непонятны, и понимать их не хочется, но все же чуется почему-то, что в них сила какая-то спит, как медведь в берлоге!», терзался Всеслав неприятным воспоминанием. Это было на волоке, где молодцы протаскивали через топкое болото плоты и ладьи. Неожиданно перед княжичем вырос длиннобородый старик. Откуда он взялся было непонятно, будто спустился на беззвучных крыльях с молочно-белого шара восходящей Луны. — У ворога железо не каленое, его не бойся, — ни с того ни с сего заговорил вдруг дед, — Другого бойся. Ворог через самое твое нутро войдет, через сердце! Оттуда — и смерть! Всеслав смерил взглядом худого и бледного старика. Отвечать было нечего, и княжич просто отвернулся, зашагал прочь. Быстрой походкой к первому плоту, который уже легким чмоканьем поцеловал родную стихию. Старик не пошел за ним следом, но в ушах воина продолжали хрипеть его слова, и выковырять их оттуда княжич никак не мог. Раздумья о стариковских словах были бесполезны, как сила прутика против мощи водоворота. И Всеслав стал их пресекать в себе, стараясь больше говорить со своими сотоварищами о будущей битве. Так он поступил и на этот раз. — Город — на десяти островах. Там речные рукава струятся во все стороны, и островков — видимо-невидимо. Но город только на десяти из них, остальные — сплошное болото. Нам надо забраться на третий. — Пробраться бы под двумя, что при входе, а уж на третий — заберемся как-нибудь, — ответил Ратмир, жевавший в это время тонкую камышинку. — Надо щитами накрыться, — предложил вислоусый воин Олег, — И от берега держаться надо бы подальше. — У них все одно железо не каленое, наших щитов не проткнет. Пойдем ближе к берегу, там мы не так заметны будем, — неожиданно сказал княжич. — А ты по чем знаешь? — удивились разом все воины. — Знаю, — коротко ответил Всеслав, — Один старик сказал. Я ему верю. Ратмир тем временем раздумывал о своей жизни. Все вроде бы свершилось — все враги Руси, кроме последнего — повержены, дочки подросли и выходят за княжьих сыновей. Жизнь прошла, она растворяется легким облачком, проливая дожди воспоминаний. В семнадцати битвах сражался Ратмир, его меч звенел во всех уголках Руси, истребляя поочередно ее врагов. И вот мечу суждено зазвенеть в последний раз. Ведь супостатов больше не осталось! Но что его ждет, если он не сложит свою голову в сегодняшнем, последнем бою? Покорное ожидание смерти. Тревожные осенние вечера, когда старый человек остается один на один с неминуемой своей кончиной, которая все не приходит и не приходит. Воспоминания про умершую жену да редкие встречи с выросшими доченьками. Вот и все, что останется в незавидную стариковскую долю. Нет, уж лучше сложить в сегодняшнем, последнем бою свою голову! Чтобы смерть явилась к нему стремительной железной молнией, а не слякотно-долгой тоской груденя! Ратмир сжал свой меч. Ему почудилось, как в дряблеющее тело вновь влились молодые соки, и оно теперь будто прыгнуло в свое прошлое, на десяток прожитых лет назад. Снова перед ним расступятся камень, сталь и дерево, и он вместе со сталью любимого меча вонзится во вражью плоть! Внезапно Всеславу сделалось отчаянно весело. Он понял, что где-то за две версты отсюда брат сошелся с вражиной в сечи. И враг уже дрогнул, он воротит головы в сторону городских врат, и вот-вот бросится наутек. Святославовы воины тем временем и вправду столкнулись с вражьей конницей. Тяжелые русские мечи быстро рассекали тела врагов до самого седла, даже не чуя кожаных доспехов. Мечи супостатов тем временем вязли в русских кольчугах, ломались, рушились наземь, не причиняя никакого вреда. Из-за того, что их лошаденки были непростительно низкими, шеи врагов сами собой натыкались на русское железо, от которого они лопались, роняя на землю слепые головы. Придя в отчаяние от своего бессилия, некоторые смелые супостаты пытались прыгнуть прямо на русских воинов, но попадали под удары их железа, и проваливались в пучину тысяч конских копыт. Перекрасив поле из желто-зеленого в красный цвет, русская конница подошла к воротам. Перепуганный, истерзанный противник не смог их даже затворить, и русские всадники влетели в город, перепрыгнув через гору мертвецов. Но тут их путь перегородила огненная стена. Это пылал деревянный мост, ведущий на соседний остров. Все, дальше ходу конникам не было.     Но плоты Всеслава уже растянулись по городским протокам. Уворачиваясь от льющих на них сверху бочек смолы, похожие на ежей от сотен впившихся в них стрел, плоты с шелестом шли вдоль берега. Растерянные горожане с удивлением взирали на это чудо. Ведь их любимая река, уже целый век приносившая им жизнь и процветание на этот раз их предала, и принесла на своей прохладной спине блестящую смерть. Чем они ее прогневали? Какую жертву не принесли изменчивым духам водных глубин? Родная с младенчества синева внезапно ощетинилась десятками чужих мечей. Плоты со скрипом наскочили на отмель, желтевшую возле самого белого дворца. Воины Всеслава, окутанные облаками брызг, вылетели на берег. Последние защитники города подбегали к ним, стараясь оказать хоть какое-то сопротивление. Но тщетно. Их изрубленные, не пригодные больше к жизни тела устлали дорогу, по которой прошли радостные русичи. Всеслав, Ратмир и еще с десяток воинов уже ворвались в покои дворца, беспощадно разрубая все, что попадалось им на пути. Во все стороны летели клочки заморских ковров и черепки от разбитых иноземных скульптур. Вот уже и вражий царь затрепетал на коленях под увесистым Всеславовым мечом. Княжич не пощадил, и главный враг тут же обратился в два кровоточащих мясных куска. Но в этот миг случилось нечто, что заставило отбросить воина свой меч, и броситься вперед уже безоружному. Тяжелый меч Ратмира едва не зацепил княжича по спине, но вовремя отлетел в сторону. Перед русским воином появилась черноволосая иноземка. Его синие глаза тут же провалились в бездонную черноту ее очей, и лишенные железа руки обвились вокруг ее стана. Из правого глаза Всеслава выскочила нежданная слеза. — Моя… Моя… — пытался сказать он непонятные для иноземки русские слова, — Моя победа! Тем временем на улице последние защитники вражьей столицы складывали свое оружие. Они поняли, что биться дальше уже бессмысленно. Ведь по их вере река была знаком судьбы народа, ибо она неумолимо несла через их страну свои богатые воды. Если же повернула сама судьба, все силы всех людей уже — ничто. — Моя победа… — шептал князь, когда вместе с податливой иноземкой вышел из дворца, — Поедем в мои края… На него со всех сторон смотрели радостные глаза победителей. Казалось, весь мир сейчас обратился в сплошную победную музыку. Но глаза иноземной царевны закрыли для княжича весь мир. Он чуял, как в темные воронки проваливается по частям его сердце, и в сознании Всеслава мелькнула мысль о том, что это — истинная любовь, чистая, как капля утренней росы, веселящаяся на листке травы-полыни. Не ведал княжич, что по ту сторону воронок-глаз застыла всего лишь одна мысль, впорхнувшая с последним вздохом отца. Имя той мысли — МЕСТЬ. В родные края они возвращались быстро и молчаливо. Ратмир и Святослав не смотрели в сторону Всеслава, затаив на него большую обиду. Ведь он променял красавицу Любаву, с которой уже был помолвлен на эту непонятную иноземку. Боль души старшего брата передавалась младшему, и по нему то и дело расходились волны печали. Но его сердце уже провалилось в глубину глаз-воронок иноземки, где боль, приносимая внешним миром, не так уж и остра. — Эх, — то и дело вздыхал Ратмир, так и не нашедший себе смерти в последнем бою. Теперь он проклинал свое тело за то, что оно так и не приняло в битве вражьего железа. «Будто подменили княжича… Подменили…», размышлял он. На каждом шагу своего коня он молил Бога, чтобы иноземка растворилась в предвечерней тьме, и перед ним снова появился прежний веселый Всеслав, жених его несчастной младшей дочки. Иногда Ратмир до боли смыкал свои веки, но когда их раскрывал, то видел, что чудо не происходит, и иноземка остается в тесных объятиях княжича. — Колдовство… Наваждение… — шептал он, понимая, что впервые за долгие годы он встретил врага, против которого бессилен, как заблудившийся на камнях крот. Не разрубить тяжелому мечу невидимых, но чудовищно прочных пут. Вот за поворотом молчаливой дороги уже засверкало золото родного города. Внезапно Всеслав повернулся к своему брату и громко сказал: — Я — победитель! Мой удар — последний во всех наших войнах. Я убил последнего правителя последнего из врагов! Значит — я самый первый в наших землях человек! Иноземная пленница едва заметно кивнула головой. Святослав и Ратмир только глубоко вздохнули. На этот раз вздох родного брата так и не достиг Всеславового нутра, отныне закованного в чужеземный панцирь. Два брата предстали перед тяжко больным своим отцом, князем Ростиславом. Взгляд его водянистых глаз скользил по сыновьям, отекшая рука князя пожимала им руки. Казалось, что правитель вот-вот растечется водой и исчезнет, влившись собой в малые ручейки и большие реки. Искорки радости мелькнули в его белых глазах, когда он услышал про свершившуюся победу. Еле живые пальцы коснулись бедра, пытаясь нащупать отсутствовавший меч. — Последний удар сделал я! Я рассек супостата! — с жаром говорил Всеслав, и его уши жаждали отцовых слов: «Тебе быть первым!» Но Ростислав ничего не ответил, он только прикоснулся холодными губами сперва ко лбу одного сына, потом — другого. Чувствовалось, что это последнее из всех его дел в этом тающем для него мире. Все, что было в ушедшей жизни — великое и мелкое, славное и бесславное, теперь сжалось в холодный поцелуй уже почти не живущего человека. Князь умер, так и не узнав, что случилось с Всеславом. Он не назначил князя из своих сыновей, ибо он не усомнился в их дружбе. Последняя победа стала точкой его жизни, и через нее он спокойно ушел из прожитых лет. Ратмир тем временем, прихватив с собой заплаканную Любаву, устремился прочь из города, не слушая уговоров Всеслава. Ему казалось, будто в сердце сейчас переворачивается болотная лягушка, от которой во все стороны расходятся холод и сырость. В этой сырости размокли, расползлись все былые подвиги, с жидкой грязью смешалось и само слово «победа». — Что же теперь будет? Как же я? — Ничего не будет! Успокойся! Найду я тебе жениха, — строго отвечал отец. Любава махала в ответ головой. Она знала, что никакой жених больше не вернет ей тех сладостно-тревожных мгновений, когда она ожидала с бранного поля своего героя. Но не мог же отец воротить время вспять, и что-нибудь переменить в прошлом, например — разрубить проклятую иноземку! Никакая сила мира не властна над прошедшими мгновениями, и даже самая могучая рука не поднимет и крохотной частички прошлого. Так чего же теперь корить родителя? За спиной Ратмира на южном конце Ирия толпы народа славили Всеслава, победителя последнего супостата. Но на северном конце народ стискивал зубы. «Нашу девку на инородку променял!», плевались они. Большая часть воинов оказалась рядом со Святославом. Они понимали, что неспроста самый славный воин, Ратмир, покинул столицу и растворился в непролазных русских дебрях, оставив с учеником старшую дочь свою. Каждый витязь, прошедший десятки битв, знал, что не будь за спиной Всеслава верного Ратмира — не было бы и победы. Взгляды людей севера и юга друг на друга становились все злее. Их ярость, поначалу тихая и невидимая, потихоньку обрастала плотью, и, наконец, застыла остриями тысяч мечей. Всеслав с несколькими верными воинами подъехал ко дворцу, где расположился Святослав. — Почему шлемы не сняли?! Перед вами же — Великий! — Не великий, а величайший, — заметил один из витязей, и из-под шлема выглянула широченная улыбка. — Блудодей! — добавил другой воин, и оба зашлись в тяжелом смехе. Их латы легонько звенели, и казалось, будто они тоже насмехаются над младшим княжичем. Всеслав выхватил меч и замахнулся на обидчиков. Те тоже выхватили оружие. Княжич, явно не ожидая такого поворота событий, вонзил шпору в потный конский бок. Конь заржал и отскочил в сторону. Ярость занесенных мечей обрушилась на воина Олега, который шел следом за своим князем. Порубленное тело рухнуло на землю, и из по-детски наивных синих глаз выкатилась соленая капля. Русская земля впитала первую каплю русской же кровушки, пролитой от русских рук. Всеслав натянул поводья, и поскакал прочь, увлекая за собой уцелевших воинов. А на закате город уже пылал исполинским костром. Треск горящих бревен мешался со звоном сечи. Блестящие доспехи отражали огонь, усиливая его свет, и превращая город в подобие гибнущей звезды. Обезумившие от крови своих собратьев воины рубили все, что попадалось им на пути. Быстрая людская кровь мешалась с тягучей скотской кровью. Теплое нутро вспоротых тел принимало в себя жар огня, и пылало вместе с ним среди этого чудовищного пожара. На залитых кровью и пламенем неузнаваемых улицах негде было скрыться от драки. С железном воинов мешались окровавленные рубахи мужиков — крестьян и посадских. Пахнущие лесом дубины в обреченном отчаянии сминали всех, кому «повезло» оказаться под ними. Никто не отличал правых от виноватых, сильных от слабых. Даже бабы и детишки, и те в меру сил орудовали кольями, нацеливая их беспощадные острия в глаза зазевавшихся. Тому, кто видел Ирий издалека, могло показаться, будто город провалился в огнедышащую пасть змея, дымный хвост которого терялся где-то в небесах. Город совершал последние рывки, безнадежно пытаясь освободиться из погибельной пасти, но черные зубы все крепче и крепче сжимались вокруг него. Спасение искали в холодных щелях погребов, в немых струях речки. Но и туда долетали злые мотыльки искр. Даже самых глубоких подполов достигали потоки не успевающей остывать крови. К утру побитое войско Всеслава покинуло Ирий, ставший из белого отвратительно черным. Расстилавшиеся за стеной поля были усеяны опаленными телами птиц. Некоторые из них еще трепыхались, другие лежали неподвижно, застекленевшими глазами обращаясь к родной стихии. Копоть въелась во все поры их тел, и отвратительный запах гари не исчез даже тогда, когда курящиеся руины города скрылись из виду.        Святослав в обнимку с Рогнедой стояли над дымившими руинами княжьих палат. Под их ногами лежали чьи-то внутренности, чья-то отрубленная рука торчала из пролома стены прежде прекрасного дома. Княжич беззвучно плакал, и его скорбь смешивалась с горьким дымом и с пришедшим от реки пресным туманом. Всеслав тем временем стискивая зубы скакал прочь. Его руки обнимали сидевшую поперек седла иноземку, единственное сокровище, которое он спас из своего погибшего дома. — Есть еще витязь Ратмир. А в дальних странах есть много людей, готовых биться за монету. Мы вернемся! — шептал он, поворачиваясь то к дружине, то к своей возлюбленной. Два дня и две ночи он искал Ратмира. Вскоре дружинники указали Всеславу путь к малюсенькой деревушки, затерянной между двух поросших лесом холмов. «Сколько раз он мне говорил, что его сила — моя сила, и что едва почуяв мою беду он придет на подмогу. Беда пришла, и мне сейчас более всего нужна его подмога!», размышлял Всеслав. До домика Ратмира оставался какой-нибудь десяток человечьих шагов. И тут Всеслава как будто обожгло. Он натянул поводья, и отпрянул прочь, сейчас же пришпорив коня. Захрустели ветки подвернувшегося молодого кустарника, зачавкало непонятно откуда вылезшее болото. А уши все жгла и жгла печальная песня Любавушки, которая донеслась, едва только перед глазами мелькнула серая стена Ратмировой избушки. «Вернусь к ней! Перед Святославом повинюсь! У народа прощения попрошу! А иноземку вон погоню!», пронеслось в голове княжича. С такими мыслями он вернулся к воинам. Его глаза тут же встретились с очами иноземки, стоявшей у дерева и пристально смотревшей на княжича. Опять закружилась голова, и молодой княжич ощутил, будто он снова проваливается в бездонный колодец. «Нет! Не уйду я от нее, от дочки юга! Но не будет нам жизни, пока в мире живет Любава с печальной песнью, пока Ратмир носит в себе обиду… Но и виниться перед ними не могу… Как же быть…» Иноземка смешливо посмотрела на своего пленителя. Она смеялась над его боязнью вытащить из себя уже давно рожденную мысль. Всеслав отвернулся, потом опять повернулся, и снова увидел все те же глаза, покрытые блестящей пленкой яда. «Убить их надо. И Любаву, и Ратмира, ведь с небес на землю их обида уже не просочится! Только так, чтобы никто не ведал… А потом и со Святославом — то же самое», наконец проклюнулась страшная мысль. Выпорхнув, она тут же устремилась в жерло глаз иноземки, и ее усмешка сделалась довольной. Не в силах сдержать себя, Всеслав соскочил с коня, и, обняв пленницу, задирая ей подол цветастой одежды, потащил ее в недалекие кусты. От грудей иноземки веяло жаром, и Всеслав вспоминал отнюдь не пламя сжигаемой столицы предков, но жар своей недавней победы. Податливая южная плоть сперва расступилась перед княжичем, а потом жадно вобрала его в себя, как обреченное тело вбирает меч. «Победа!», сладостно подумал он, прежде чем раствориться в струях неги. Всеслав со спутниками отправился в самые дальние, болотистые края своих земель, где жил очень странный народ, не похожий на русских, но во всем им покорный. Был тот народ молчалив, словно боялся ненароком признаться в чем-то очень нехорошем. Осторожно пробираясь по гатям, теряя коней в глубине непролазных топей, едва не повстречавшись с болотником — оржавником, Всеслав достиг-таки цели. В странном болотном народе все люди умели колдовать. Кто понемножку, вроде скотинку подлечить, а кто и серьезно. Самым знатным колдуном был здесь зеленобородый дед, который ни то насквозь пропитался болотом, ни то сам вылез из болота, будучи племянником или шурином его сокрытого хозяина. К нему и держал путь Всеслав. Старик не совался в дела других людей. Похоже, он сам их видел так хорошо, что не было нужды и спрашивать. Зачем он помогал людям в злых делах — не знал никто. Никто и не спрашивал — боялся ответа. Ходили слухи, что дед — вроде приказчика у своего невидимого болотного хозяина, стоит в лавке и выдает товар. Что же он берет взамен, если не просит ни денег, ни коней, ни даже еды? Не бывает же так, чтоб такие вещи давались совсем даром?! Видать, души он берет грешные, да в болото и уносит. Только не говорит об этом. Зачем же говорить, если для умного и так все понятно! Простодушный же дурачок в эти края и в жизни не пойдет, его и хомутом не затащишь! Не проронив ни одного слова, Всеслав получил желаемое. «Разумеет ли дед по-нашему? Впрочем, такому деду вообще ни по-какому можно не разуметь, если он и так все видит…» — рассеянно подумал он, взглянув на молчавшего старика. Опять зачавкало болото, заходили ходуном хлипкие гати. Всеслав двинул обратно, потеряв в зеленых хлябях двух воинов и пятерых коней. Наконец конские копыта снова зацокали по твердой земле. Любава мяла золотистый лен, продолжая напевать печальные слова, такие же древние, как и сама земля русская. Ратмир тем временем точил свой меч, рассекший за долгую жизнь не один десяток толстых и тонких шей. Но теперь нет более шеи, пересечением которой можно бы было исправить провалившуюся во мрак жизнь. Но Ратмир отчего-то верил, что его меч еще сослужит Руси службу, и когда-нибудь рассечет склизкое покрывало смуты. Меч оставался его любимцем, продолжением его лихой души, и витязь не уставал натачивать оружие каждый вечер. Когда дело было сделано, старого воина окутал туман покоя. Он отложил верного железного друга, и уставился на игру огненных зверей внутри очага. Тем временем дверь избенки скрипнула, и на порог явился незнакомый человек. Судя по его шелковым одеждам, был он знатного рода. Однако, на незнакомце не было ни грамма звонкого железа, без которого не может быть воина. — Я — Всеславов посланник, — с низким поклоном промолвил он, — Княжич передает поклон. Он винится в том, что свершил, и просит прощения. Теперь он едет мириться с родным братом, со Святославом. Даже престол ему уступает. Иноземку он прогнал из наших земель, и теперь винится перед Любавой. Опять ее в жены просит! Ратмир округленными глазами смотрел на незнакомца. Не поверил он сладкой речи Всеславова человека, и, стиснув зубы, он отвернулся обратно к огоньку. Любава тем временем продолжала мять лен, даже не подняв своих широких глаз. — Всеслав подарок послал, — тихо добавил незнакомец, и протянул в сторону Ратмира блестящее серебряное кольцо с красным камушком в середине. Ратмир молча взял кольцо и внимательно его рассмотрел. Он сразу же узнал свой оберег, доставшийся ему еще от отца. Кольцо берегло их род от вражьего железа, и передавалось от отца к сыну тогда, когда старший воин собирался пасть в бою, избавив себя от похожей на осеннее болото старости. У Ратмира сыновей не было, только две девахи. Вот и отдал он оберег младшему из сыновей названных, Всеславу. Сам же Ратмир собрался погибнуть, но не погиб, и провалился в хляби своей старости. Ничему старый воин не поверил бы так, как этому кольцу. Ведь без него на каждом своем шагу Всеслав станет чуять верную гибель. С такими думами на бой уже не идут, а отсиживаются где-нибудь, где никто не видит и не слышит. Но Всеслав — человек горячий, и сидеть вдали от людей он никогда не будет. Значит, все сказанное посланником — правда, такая же твердая, как красный камушек в середине оберега. — Зачем? — коротко промолвил старый воин. — Всеслав сказал, что если ему не будет прощения, то не нужна ему и жизнь. Он найдет себе смерть! — Я его прощаю, — спокойно сказал старик, — Но простит ли его Любавушка?! Любава оторвалась ото льна, и, утерев рукавом золотистую пыль, покорно кивнула головой. Если прощает отец, она уже не может идти поперек его воли. Глубокий вздох пронесся под низким сводом их бедного жилища. — Всеслав и гостинец велел отдать, — добавил посланник, и извлек из-за спины холщовый мешок, которого Ратмир сперва не заметил. Из мешка появились большая глиняная бутыль и копченый свиной окорок. — Мой хозяин велел мне с вами за мир выпить, если прощение получу, — смущенно сказал он, и тут же принялся разливать хмельной мед в три большие чаши. — Если так, то можно и выпить, — пробасил Ратмир, — Кручинушка и пройдет. Вскоре все трое держали в своих руках по чаше, до краев полной дивным солнечным напитком. Казалось, что от него исходит янтарный свет, заменяющий собой спрятавшееся за холм солнышко. — Что же, за мир на нашей несчастной земле, — проговорил посланник, и первый коснулся чаши. Ратмир, несмотря на свою веру в слова посланника, все-таки проследил за его устами. Тот с удовольствием сделал большой глоток, потом — еще один. Чувствовалось, что давно он уже не пил этой сладкой солнечной росы. Старый воин тоже сделал глоток, его примеру последовала и дочка. В очаге светло и жарко пылал огонь. Но жилище вдруг наполнилось тесной и удушливой тьмой. Будто огромный медведь просунул в него свою лапу и прижал всех собравшихся к земле. Посланник рухнул вниз, и, схватившись за горло, захрипел: — Простите! Простите меня, люди добрые! Обманул Всеслав! Обманул, собака! Я сам не знал, что это — зелье! Ратмир ощутил, что и сам он будто провалился в лишенный стен колодец. Ни одна частица света уже не долетала до его глаз, а застывающие уста хрипели одно слово «Любава!». «Неужто и она… Она тоже… Жить бы ей… Жить…» — последнее, о чем подумал Ратмир. Его мысли потонули в нахлынувшей со всех сторон темноте, сквозь которую он еще чувствовал, что дочка — где-то рядом. А Любаве тем временем казалось, будто она провалилась в черные воды своей печали. И вот она захлебывается ею, и нет уже сил отбиваться от мрачных волн. Вот хляби пролитых слез сомкнулись и над головою, навсегда закрыв белый свет с некогда любимым женихом Всеславов… Всеслав ничего не ответил на слова воина, ходившего на разведку в избу Ратмира. — Все мертвы, — только и сказал он. Князь в ответ только скрипнул зубами, да натянул конские поводья. Иноземка тем временем оглянулась вокруг и нехорошо усмехнулась. — Ну, вот и все, — прошептала он, и сделала шаг в сторону, смешавшись с пропитанной сыростью осенней тьмою. Всеслав посмотрел в ее сторону и увидел только лишь мрак. Он сжал веки, разжал их снова, но перед ним простирался лишь древний осенний мрак, как будто нахлынувший из глубины темных снов. — Ищите же, — крикнул он своим воинам. — Кого?! — не сразу поняли те. — Пленницу, кого же еще! — рявкнул княжич. — Так она же здесь! — не поняли сотоварищи Всеслава. — Где?! Воины оглянулись, а потом принялись отчаянно шарить вокруг себя руками, что-то кричать и трещать подворачивающимися под руки древесными ветками. Вскоре все они уже рыскали по округе, яростно выкрикивая невразумительные слова и звеня своим железом. Кто-то зажег огни, и черная плоть ночи пронзилась множеством огненных сабель. Дружинникам стало страшно. Они не могли поверить, что живая, трепещущая человеческая плоть могла вот так бесследно раствориться в чреве этой темной осенней ночи. Не искал лишь сам Всеслав. Он спокойно оставался в седле, и ничему не удивлялся. Как будто все так и должно было быть — появление иноземки, кровавая ссора с родным братом, смерть от его рук любимой женщины и учителя, и жуткое исчезновение таинственной пленницы в конце. Будто он когда-то прочитал об этом в какой-то старой книжке. Когда огоньки разошлись друг от друга весьма далеко, Всеслав, будто что-то вспомнив, резко крикнул: — По коням! Воины потушили смолистые огни, и один за другим принялись вскакивать в седла. Когда войско было в сборе, Всеслав, не сказав ни слова, повел его по пропитанной мраком лесной дороге. Цокот копыт опять смешался со звоном стали. Звезды заплясали над головами дружинников вместе с желтыми листьями. На рассвете дорога показалась воинам удивительно знакомой. Вдруг из-за ее поворота выплыли закопченные руины Ирия. — Что же, опять на битву? — спросил кто-то из воинов. Всеслав вместо ответа достал свой меч. Но не пригодился меч среди безлюдных развалин, среди которых не летали даже вороны. Страшная, заглядывающая в самое нутро, тишина царила над некогда великим и шумным городом. — Что же это такое? — не выдержав, спросил неизвестно у кого Всеслав, когда перед ним выросли развалины бывших княжеских палат, где он когда-то появился на белый свет. Родное, с детства привычное, живущее в самом сердце место встретило его отвратительным запахом оставленности. Всеслав закрывал глаза, и видел родной город цветущим и веселым, открывал их — и созерцал прокопченную пустыню. Внезапно мертвую тишину разрезал отвратительный свист. Всеслав ожидал услышать здесь все что угодно, потому не сразу понял, что жуткий звук исходит от простых творений рук человеческих. На воинство Всеслава со всех сторон нахлынули многочисленные Святославовы дружинники. Опять загремело железо, опять холодная землица отогрелась жаром человечьей крови. Запертые со всех сторон среди обломков, воины Всеслава лишь вяло отмахивались своими мечами. Многие поднимали руки к небу, умоляя о пощаде. Но Святослав уже никого не щадил, и битва вскоре превратилась в ужасное избиение. Сразу три копья с разных сторон распороли кольчугу и вонзились в плоть Всеслава, который молчаливо восседал на коне, даже не поднимая меч. В его нутре лилась песнь Любавы, и даже смертельные удары не смогли ее оборвать. Тело же княжича неуклюже повернулось к одному из смертоносных копий, зачем-то потрогало древко, и с легким шлепком рухнуло к лошадиным копытам. По другую сторону сечи рухнул со своего коня и Святослав. Он растянулся на пропитанной дождями и кровью земле, не проронив ни одной красной капельки, но изо всех сил сжимая рукой свою грудь. Проронив предсмертную слезу, княжич глубоко вздохнул и затих. Смерть все равно пришла от одного кровного брата к другому. Растворившиеся в ярости сечи дружинники не заметили смерти князя. Они продолжали биться до тех пор, пока бить уже стало некого. И уже остывая от схватки они с удивлением обнаружили обоих княжичей мертвыми, только одного — израненным и окровавленным, а другого — вроде бы целым и невредимым. Их тут же похоронили на том самом месте, где когда-то стояли княжеские палаты, родной дом. На этом древний род и пресекся, разгромив всех врагов, но захлебнувшись в своей гордыне. Потом протекло много лет вражды и усобицы, пока, наконец, престол не занял новый княжеский род. Развалины Ирия почти без остатка смешались с песком и мелкой галькой, вдобавок еще поросли густым ельником. Среди суровых елей уже ничего не напоминало о том, что некогда на этом месте был немалый город, погубленный злобным врагом человека — его гордыней. Товарищ Хальген 2008 год
Читать далее...

 

max207 — Заклинание от ...

"Любимой посвящаю...." "Чтобы глазки не слезились! Кашель чтоб не донимал! Чтоб мечты , почти все, сбылись!» (Заклинание сказал) Чтобы поводов смеяться Было больше, чем грустить! С тем не надо не расставаться, Кого хочется любить! В жизни много огорчений, Огорчение — не горе! Будет много приключений: Пальмы, горы, реки , море…. Ты лишь встала на дорожку Ту, что жизнью называют Потерпи, совсем немножко! Будет лучше! (Я-то знаю!) А пока…пей чай с лимоном Кутай тело в одеяло Ты — ценою в миллионы! Да и их конечно мало! Не оценщик я, ценитель! Красоты души и тела! Ты — красивейший учитель! (Заявляю это смело!) Улыбнись! Сверкнут пусть зубки Белоснежною улыбкой (оближи немножко губки) Пусть играют: трубы, скрипки! Поправляйся! Прочь хворобу! Грудь вперед! (Ах, как красиво!) Ветру дай лицо на пробу И как Солнце — горделиво!!!! 26.09.08г
Читать далее...

 

max207 — Хочешь?!   1

Как назло, жара такая, чуть не плавятся мозги Что же ты моя родная загрустила у доски? Не решаются задачки? Не склоняется глагол? Колесо скрипит у тачки? Не забили наши гол? Аль устала ты трудиться и строителей кляня Драишь парты ты тряпицей, и уже не до меня?! Аль не ведаешь, что рядом — расстояние руки Под моим ты нежным взглядом! Нам ли версты далеки? Хочешь?! Встану с апохалом — буду веером твоим?! Хочешь?! Прогоню нахалов, закажу дорогу им?! Хочешь?! Трепетно и нежно мочку уха прикушу?! Хочешь?! Подхвачу пушинкой и на ручках поношу?! Хочешь………ты скажи, что хочешь ?! я исполню твой каприз Что же ты в ответ хохочешь?! Я прошу, Леруша….плизззззз! Вот уже не всё так хмуро! И не та уже жара….. Тётка та……..уже не дура…не такая как с утра! Улыбнись! Не надо грусти! Улыбнись! И грусть пройдет! Больше мы её не пустим! Пусть веселье к нам придёт! 14 августа 2008г.
Читать далее...

 

СервИз чайный — вечер   2

Поздний разведенный вечер мыслей бег упрям и весел жизнь прекрасна, краски ярки поменять, что ль, аватарку? писать в перчатках крайне неудобно, но и молчать, уж извините, стрёмно. рифмы летят, никак не кончаясь. в них я от жизни порою скрываюсь. пожалуй, вылезу из подполья применю в "урбан-лайф" систему троеполья притворюсь белой пушистой малявкой буду по солнцу валяться на травке
Читать далее...

 

[some poems in English]   1

просто подробка стихов, которые переворачивают меня при каждом прочтении....

Wystan Hugh Auden — Death's Echo

"O who can ever gaze his fill,"
Farmer and fisherman say,
"On native shore and local hill,
Grudge aching limb or callus on the hand?
Father, grandfather stood upon this land,
And here the pilgrims from our loins will stand."
So farmer and fisherman say
In their fortunate hey-day:
But Death's low answer drifts across
Empty catch or harvest loss
Or an unlucky May.
The earth is an oyster with nothing inside it,
Not to be born is the best for man;
The end of toil is a bailiff's order,
Throw down the mattock and dance while you can.

"O life's too short for friends who share,"
Travellers think in their hearts,
"The city's common bed, the air,
The mountain bivouac and the bathing beach,
Where incidents draw every day from each
Memorable gesture and witty speech."
So travellers think in their hearts,
Till malice or circumstance parts
Them from their constant humour:
And slyly Death's coercive rumour
In that moment starts.
A friend is the old old tale of Narcissus,
Not to be born is the best for man;
An active partner in something disgraceful,
Change your partner, dance while you can.

"O stretch your hands across the sea,"
The impassioned lover cries,
"Stretch them towards your harm and me.
Our grass is green, and sensual our brief bed,
The stream sings at its foot, and at its head
The mild and vegetarian beasts are fed."
So the impassioned lover cries
Till the storm of pleasure dies:
From the bedpost and the rocks
Death's enticing echo mocks,
And his voice replies.
The greater the love, the more false to its object,
Not to be born is the best for man;
After the kiss comes the impulse to throttle,
Break the embraces, dance while you can.

"I see the guilty world forgiven,"
Dreamer and drunkard sing,
"The ladders let down out of heaven,
The laurel springing from the martyr's blood,
The children skipping where the weeper stood,
The lovers natural and the beasts all good."
So dreamer and drunkard sing
Till day their sobriety bring:
Parrotwise with Death's reply
From whelping fear and nesting lie,
Woods and their echoes ring.
The desires of the heart are as crooked as corkscrews,
Not to be born is the best for man;
The second-best is a formal order,
The dance's pattern; dance while you can.

Dance, dancefor the figure is easy,
The tune is catching and will not stop;
Dance till the stars come down from the rafters;
Dance, dance, dance till you drop.


1936

Wystan Hugh Auden — REFUGEE BLUES

Say this city has ten million souls,
Some are living in mansions, some are living in holes:
Yet there's no place for us, my dear, yet there's no place for us.

Once we had a country and we thought it fair,
Look in the atlas and you'll find it there:
We cannot go there now, my dear, we cannot go there now.

In the village churchyard there grows an old yew,
Every spring it blossoms anew:
Old passports can't do that, my dear, old passports can't do that.

The consul banged the table and said,
"If you've got no passport you're officially dead":
But we are still alive, my dear, but we are still alive.

Went to a committee; they offered me a chair;
Asked me politely to return next year:
But where shall we go to-day, my dear, but where shall we go to-day?

Came to a public meeting; the speaker got up and said;
"If we let them in, they will steal our daily bread":
He was talking of you and me, my dear, he was talking of you and me.

Thought I heard the thunder rumbling in the sky;
It was Hitler over Europe, saying, "They must die":
O we were in his mind, my dear, O we were in his mind.

Saw a poodle in a jacket fastened with a pin,
Saw a door opened and a cat let in:
But they weren't German Jews, my dear, but they weren't German Jews.

Went down the harbour and stood upon the quay,
Saw the fish swimming as if they were free:
Only ten feet away, my dear, only ten feet away.

Walked through a wood, saw the birds in the trees;
They had no politicians and sang at their ease:
They weren't the human race, my dear, they weren't the human race.

Dreamed I saw a building with a thousand floors,
A thousand windows and a thousand doors:
Not one of them was ours, my dear, not one of them was ours.

Stood on a great plain in the falling snow;
Ten thousand soldiers marched to and fro:
Looking for you and me, my dear, looking for you and me.

March 1939

БЛЮЗ БЕЖЕНЦЕВ

Миллионов десять в этом городе мира
Душ, живущих в особняках и дырах.
Нам же пристанища нет, дорогая, пристанища нет.

Была у нас тоже когда-то страна.
Взгляни-ка на карту, она там видна.
Но нельзя нам туда, дорогая, вернуться назад.

Старый тис рос на сельском церковном дворе.
Он весной обновлялся листвой на коре.
Но не паспорт, моя дорогая, просроченный паспорт.

Консул бил по столу и сказал под конец:
"Если паспорта нет, вы, формально, — мертвец".
Но мы живы, моя дорогая, мы все еще живы.

В Комитете я вежливый встретил народ,
Усадив, попросили придти через год.
Но куда нам сегодня идти, дорогая, куда нам идти?

А на митинге некто пророчил беду:
"Если впустим их, тотчас наш хлеб украдут."
Он имел нас с тобою в виду, дорогая, меня и тебя.

Над Европою гром продолжает реветь —
Это Гитлер о том, что должны умереть
Мы с тобой, дорогая, должны умереть, мы с тобой.

Видел пуделя в кофте с блестящей застежкой,
Видел двери, распахнутые перед кошкой.
Но они не евреи, моя дорогая, евреи Германии.

Спустился к заливу, сковавшему воду.
В ней рыбы резвились, играя в свободу.
Лишь в нескольких футах, моя дорогая, лишь в футах от нас.

В тенистых лесах птицы ищут приют.
Политиков нет — вот они и поют.
Они, ведь, не люди, моя дорогая, не люди они.

Во сне видел дом я, в котором по тыще
Окон, этажей и дверей. Но не сыщещь
В них наших окон, дорогая, и наших дверей.

Я стоял на плацу. Скрыл меня снегопад.
Десять тысяч прошло мимо в марше солдат.
Нас искали с тобой, дорогая, тебя и меня.

Март 1939

Wystan Hugh Auden — All Over Again

Not from this life, not from this life is any
To keep; sleep, day and play would not help there
Dangerous to new ghost; new ghost learns from many
Learns from old timers what death is, where.
Who's jealous of his latest company
From one day to the next final to us,
A changed one, would use sorrow to deny
Sorrow, to replace death? Sorrow is sleeping thus.
Unforgetting is not today's forgetting
For yesterday, not bedrid scorning
But a new begetting,
An unforgiving morning.


Все сначала
Нет, не у этой жизни, не у этой, такой бестолковой,
С играми, снами и кровью, струящейся в жилах.
В месте опасном для новой души, душе новой
Смерти учится придется у старожилов.
Кто тут ревнует к друзьям ее прежним, за далью
Не различимым сегодня, а завтра, пожалуй, и в землю
И, обновленный, печаль отрицает печалью,
Смерть чтоб попрать? Потому-то печаль и дремлет.
Незабыванье —— не то, что сегодняшнее забвение
Прошлого дня, когда не к койке прикован, а в силе,
Память —— это иное рождение
Утра, которому не простили.

Wystan Hugh Auden — THE MORE LOVING ONE

Looking up at the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

How should we like it were stars to burn
With a passion for us we could not return?
If equal affection cannot be,
Let the more loving one be me.

Admirer as I think I am
Of stars that do not give a damn,
I cannot, now I see them, say
I missed one terribly all day.

Were all stars to disappear or die,
I should learn to look at an empty sky
And feel its total dark sublime,
Though this might take me a little time.

September 1957?


КТО ЛЮБИТ БОЛЬШЕ

Гляжу я на звезды и знаю прекрасно,
Что сгинь я — они будут также бесстрастны.
Из зол, равнодушие меркнет, поверь,
Пред тем, чем страшит человек или зверь.

Что скажем мы звездам, дарующим пламя
Любви безответной, немыми устами?
Так если взаимной любви нет, то пусть
Быть любящим больше мне выпадет грусть.

Смешной воздыхатель, я знаю отлично,
Что если звезда так ко мне безразлична,
Я вряд ли скажу, что ловлю ее тень
И жутко скучаю за нею весь день.

А если случится всем звездам исчезнуть,
Привыкну я видеть пустующей бездну,
И тьмы торжество я учую душой,
Хоть это и требует срок небольшой.

Сентябрь 1957?

Пусть этим, любящим, буду я

Что касается звезд, то, встречая мой взгляд, ——
Шел бы ты к черту, —— они говорят,
Но на земле, и человек и зверь,
Если участлив, не страшен, поверь.

Если же здесь никто, никогда
Равною страстью, как эта звезда
Сгорая, ответить не может, любя.
Пусть этим, любящим, буду я.

Поклонник, каким я являюсь, звезд,
Что видят меня в гробу, во весь рост,
Не скажет, их видя над головой,
Что скучал я ужасно хоть за одной.

Если же им суждено умереть,
Во мрак непроглядный придется смотреть,
Неба пустого величью учась.
Хотя это потребует не один час.

Lord Byron — Sun Of the Sleepless
Sun of the Sleepless! melancholy star!
Whose tearful beam glows tremulously far,
That show’st the darkness thou canst not dispel,
How like art thou to Joy remembered well!
So gleams the past, the light of other days,
Which shines but warms not with its powerless rays:
A night-beam Sorrow watcheth to behold,
Distinct, but distant — clear — but, oh, how cold!

О Солнце глаз бессонных!Звёздный луч,
Как слезно ты дрожишь меж дальних туч...
Сопутник мглы, блестящий страж ночной,
Как по былом тоска сходна с тобой...
Так светит нам блаженство давних лет,
Горит, а всё не греет этот свет;
Подруга дум воздушная видна,
Но далеко — ясна, но холодна.
(с) А. Фет

Lord Byron — So we'll go no more a-roving

So we'll go no more a-roving
So late into the night,
Though the heart still be as loving,
And the moon still be as bright.

For the sword outwears its sheath,
And the soul outwears the breast,
And the heart must pause to breathe,
And love itself have rest.

Though the night was made for loving,
And the day returns too soon,
Yet we'll go no more a-roving
By the light of the moon.

Не бродить уж нам ночами,
Хоть душа любви полна,
И по-прежнему лучами
Серебрит простор луна.

Меч сотрет железо ножен
И душа источит грудь.
Вечный пламень невозможен,
Сердцу нужно отдохнуть...

Пусть влюбленными лучами
Месяц тянется к Земле...
Не бродить уж нам ночами
В серебристой лунной мгле.

//перевод даже лучше оригинала...
Читать далее...