Ах как тонко играл эту пьесу оркестр,
Как в ожившей мелодии крепла душа.
Многоликий Арбат был вечерним гротеском,
Через время и судьбы летел не спеша.
Но не видно нигде никакого оркестра,
Оборвался мелодии звонкий полет.
Промелькнул в узких улочках старый маэстро,
Чтобы вновь заиграть у Арбатских ворот.
Стал прохладным и жестким темнеющий воздух,
Ветер вдруг разметал листьев желтый ковер.
Замерцали на небе первые звезды,
Разгорался Арбат, как огромный костер.
Тут и там появлялись странные тени,
То пугая собой, то прячась во тьме.
В переливе цветов стало плавиться время,
Рождая сомненья в здравом уме.
На глазах открывалась тайна строений,
Как будто луч света пробил облака.
И сразу вокруг замелькали видения,
Той самой Москвы, что застряла в веках.
Мчались по улицам грозные кони,
Падали люди, как с веток листва.
Огромные луки в черных ладонях,
Сеяли смерть, горела Москва.
...Открылись глаза, всё вернулось на место.
Осень, Арбат и листья шуршат.
Опять заиграл тот знакомый оркестр,
Как будто со мной говорил по душам.
Бессмертный Арбат в осеннем убранстве,
Жил своей жизнью, всему вопреки.
Если время — река, что бежит сквозь пространство,
То Арбат — старый берег этой реки.