Блоги

Первая книга:" Букет июньских цветов." "Человеку дан малый отрезок времени, который называется жизнь, чтобы он успел воспроизвести потомство, выкормить его — и снова уйти в неизвестность." Капиталина Близнецы Какой судьбой пришла ты, Встреча? Не опишешь, не споёшь. А любовь с природой вечна, Ты их не перейдёшь... Взгляд зелёных, синих, карих Устремились на меня. А я глупею, словно парий, И тоскую, и болею, и страдаю без тебя. Кто ты? Где ты? С кем ты Спишь и с кем ты ешь? Не в обмене жён — мы квиты, Яд лютика любви несёшь. Ну, позвони... Губы рдеют и алеют От моей сиреневой любви. И телеса умело млеют, Уста шепчут горячо — возьми. Так прижми к себе И буйствуй, Ураган! Я вся и всё в тебе, Неуловимый мой капкан. Ты красив так же, как тогда В первом вальсе ресторана. Ну что тут скажешь — не судьба, И нет в ней любви обмана. 1995 год, ул. Воровского, Крайний Север. Картина автора.

Когда-то мне казалось Любовь моя тюльпанам сродни. Но жёлтый среди них весь Цвет розовый затмил, Волю дав слезам горючим. 1980 год, МГПИ, ул. Воровского, Крайний Север. Фото автора.

3. Танька Как и у всякого другого, уважающего себя командира полка у Василия Макова была красавица жена. Рослая, стройная и гибкая, она жила в атмосфере переполненной восхищенными вздохами и жадными волчьими взглядами холостых офицеров, да и многих женатых тоже. Но ровный, спокойный характер Галины, так ее звали, не оставлял никаких надежд всем ее воздыхателям. Даже ее участие в художественной самодеятельности, она прекрасно танцевала, не давали ни малейшего повода усомниться в ее порядочности. У Галины была младшая сестра — Танька, тоже бесподобная красавица, радость и горе родителей. Она была на несколько сантиметров ниже Галины и обладала парой огромных глаз чайного цвета такой глубины и прозрачности, что будь они натуральными топазами, то представляли бы собой главную ценность сокровищницы государства размером с Грецию. Грациозная и подвижная, как ласка, она не могла и секунду сидеть спокойно. С первого взгляда на нее становилось понятно — папа и мама не отказывали ей ни в чем. Но и хлебнули с ней лиха. Танька постоянно в кого-то влюблялась, из-за чего не из одной челюсти вылетел не один зуб. Парни, провоцируемые Татьяной, дрались за нее, как за первое место в передаче «Последний герой», с пылом и отвагой, которых хватило бы на целую наступательную операцию. Но ни один герой, в скольких битвах за нее не покрывал себя неувядаемой славой и боевыми почестями, не мог похвастать ее благосклонностью. Одарив победителя ласковой улыбкой, Татьяна тут же о нем забывала, не вспоминала она и поверженных воздыхателей. То, что она постоянно находилась в центре всех скандалов городка, где жили ее родители, не могло не приносить беспокойства в их семейство, тем более что ожидаемого толку от всех боевых действий, которые велись вокруг нее, не было никакого. Галина, находясь в курсе семейных трудностей, предложила родителям забрать Татьяну к себе. Тем более что большая квартира командира полка этому не препятствовала. Да и обилие перспективных женихов вокруг позволяло надеяться на быструю выдачу Татьяны замуж. И переложить бремя беспокойств за любимую сестру и дочь на плечи будущего Танькиного мужа. Татьяна с радостью согласилась, и уже вскоре ее звонкий, как у птички Тари, голосок звучал при обсуждении всех гарнизонных сплетен. А гибкая и стройная фигурка привлекала взгляды всех танцующих по субботам и воскресеньям в доме офицеров. Правда, спровоцировать массовые беспорядки и грандиозные побоища ей не удалось — все-таки военный городок, со своими правилами, комендатурой, патрулями и полит отделом. Да и красавиц тут, как во всяком авиагарнизоне, и кроме нее было достаточно Но, нет-нет, да и происходили стычки отдельных соискателей руки и сердца непостоянной Татьяны. Второй штурман из экипажа Лепа, ласково называемый в полку — Пашуля, был известен своей молчаливостью и способностью починить любой телевизор, и, даже, собрать действующий бобинный магнитофон из всякого хлама, валяющегося на свалках, что имелись при каждом аэродроме. Собирал он эти магнитофоны с легкостью и скоростью необычайной. А так как ему лично, также как и всякому другому, больше одного магнитофона не нужно, производимые им устройства быстро и легко, если вспомнить, что дело было в эпоху тотального дефицита, сбывались. Паша окончил подмосковный институт, где военная кафедра готовила штурманов для морской авиации, так называемых двугодишников или, правильней, — двугадюшников. Он наметил себе благородную цель, путем жесточайшей экономии плюс реализация производимых им магнитофонов накопить средства в сумме достаточной для покупки «Москвича», который был ему нужен для поездок в Финляндию за легко ликвидным и прибыльным в СССР товаром. Сам-то Паша из Сыктывкара родом. Паша был недоступен для стрел Амура, влекущих за собой помимо мимолетных удовольствий и существенные, ничем не восполняемые затраты. Ничто человеческое ему было не чуждо, но заставить его купить бутылку шампанского и шоколадку, чтобы сделать пассию более покладистой — дело совершенно безнадежное. На одной из гарнизонных свадеб, куда, вместо платы за магнитофон, он был приглашен, Павел познакомился с Татьяной. Он не слишком ей понравился, но она станцевала с ним пару раз, находя его молчаливость весьма забавной. Эти два танца дали ему возможность считать себя вхожим в дом полковника Макова. Здесь же, на этой же свадьбе, Татьяна обратила внимание на мощную спортивную фигуру и серьёзную ответственность в глазах Ивана Дашкова. На другой день Паша пришел к Татьяне в гости. Дверь ему открыла Галина, которая уже была в курсе Пашиных притязаний. Он солидно прошел в комнату, уселся и застыл в ожидании дальнейших событий. Сестры переглянулись. Татьяна быстро нашла способ развлечься. — Паша, мы тут с Галиной никак не можем решить, какая кофточка лучше? Может, ты нам поможешь? Паша, экономя слова, где только можно, солидно кивнул. Девушки убежали в соседнюю комнату и там, смеясь и шушукаясь, чем-то зашуршали. Год назад приезжала в гости их мама и забыла кое-какие вещи. Среди них и предметы своего гардероба. Галя извлекла на свет божий две блузки и кофточку солидных размеров, а также шляпку, из тех, что носили дамы в начале 60-х годов. — Вот, смотри Паша, — издалека показала блузки Таня, — какая из них лучше? Мы не можем решить. Когда одну из них надеваю я — Галя видит, а я нет, а когда надевает Галя, ей не видно. Помоги нам. Снимай пиджак. Так. И рубашку тоже снимай. Да не стесняйся ты, тут все свои. Паша, чувствуя себя последним дураком, тем не менее, позволил напялить на себя поочередно все вещи забытые мамой девушек. То одна, то другая красавица, не в силах сдержать хохот убегала в соседнюю комнату и там, прижав ко рту подушку, давала выход своему веселью. Под конец, надев на бедного Пашу обе блузки сразу, а сверху еще и кофту, они нахлобучили ему на голову мамину шляпку и попросили немного походить по комнате, якобы чтобы было лучше видно. Танька убежала в дальнюю комнату и оттуда приволокла за руку…,правильно, командира полка. Василий Маков, завидев своего подчиненного в таких одеяниях, прыснул в кулак и поинтересовался: — У вас тут демонстрация мод? А я думал, Павел, что ты только в радиотехнике мастак, а ты и в женских модах разбираешься. Ну, веселитесь-веселитесь, — и командир ушел в свою комнату. Бедный Паша стаскивал с себя кофту за кофтой, а девушки в изнеможении попадали на диван. — Паша, — сказала Татьяна, когда он, наконец, переоделся и уселся на стул, — принеси мне водички с кухни. Я пить хочу. Паша, молча, встал и прошел на кухню. Там на столе стоял графин с брусничным морсом. — И мне тоже…, — начала Галина, но сестра потянула ее за руку. — Подожди, когда он принесет мне и сядет. Потом его попросишь. Так они развлекались и мучили бедолагу с полчаса, а потом Татьяна заявила, что хочет шампанского и торт. Некоторое время Паша делал вид, что его это не касается, пока Татьяна прямо ему не сказала, чтобы он шел в магазин и без шампанского не возвращался. Павел оделся и вышел. Как ни мучительно ему было расставаться с деньгами, он купил в гастрономе бутылку Советского полусладкого, а в кафе дома офицеров пару бисквитных, слегка припорошенных двухнедельной пылью, пирожных. Он поднялся к двери квартиры полковника Макова и нажал кнопку звонка. Через некоторое время дверь открыла Танька. Она с ничего не выражающим лицом посмотрела сквозь Павла и, будто никого не увидев, закрыла перед его носом дверь. Ничего не понимая, он постоял перед дверью еще несколько минут, а потом развернулся и побрел к себе в общежитие. Не следует думать, что так Татьяна обращалась только с Пашей. Жертвами ее выходок стал не один молодой офицер. Пару раз она, увлекшись его красноречием, прошла по гарнизону под ручку с Мишкой Смирновым, симпатичным пареньком, недостатком которого был его маленький рост. Взбалмошная девица и его безутешного отправила на скамейку запасных. И только когда Татьяну увидели рядом с Иваном Дашковым, все в гарнизоне поняли — скоро свадьба. Татьяна шла счастливая и притихшая, а разобиженный Миша Смирнов жаловался командиру полка: — Ну, что это, командир, за дела? Как кого на должность выдвигать — так рослых. К наградам представлять, опять же, чем офицер выше, тем у него наград больше. Как дефициты в военторге делят, нас, мелких, и не вспоминают. Если командировка интересная, в Николаев, или Херсон, скажем, так одни длинные летают. А меня только на Сахалин и обратно. Когда летные шмотки выдают, так вечно нам только большие размеры достаются. Вот и ходим, как пугало, все на нас висит. И девушки их, длинных, в первую очередь выбирают. Вон Иван, в нем 185 сантиметров одной красоты, и такую невесту у меня увел! Э-эээ! Да что там говорить! Командир похлопал маленького летчика по плечу и ответил: — Не переживай, Мишаня! За маленький пенек в лесу кушать садятся, а за большой с…ать ходят. Тем и утешил. А Иван вскоре зажил незаметной и счастливой жизнью женатого человека. И куда только дурь из Таньки вылетела? Продолжение следует

Запоздалое утро заоконного мира Дребезжит во все стекла, только в спальне моей Вместо тюля ажурного квадрат Казимира И безглазые куклы холодных теней. Из дешевых колонок поют океаны, Где свинцовые чайки кричат от жары. А по ржавым каналам из грязного крана Заоконные стонут миры. Им так хочется всем завладеть и проверить, Соблюден ли обычный режим естества! Шлют с утра телеграммы и долбятся в двери... Нет, увольте, я год как мертва. Вечерами на кухне зажечь олибанум, Согревая в руках мастихин... Что по радио крутят? — Кармину Бурану! На любые мои стихи! (он обычно на крыше сидит до рассвета и приходит ко мне в сентябре. все угасло и память из старого света, лишь осталась тоска по Монтре) Но однажды внезапное утро, как мячик, В восемь тридцать разбило окно, Жадным, бешеным воплем:" Что это все значит?" (только что может значить оно?) Разорвав Казимира, потребовав тапочки, Приказало дать четкий ответ. И посыпались бедные мертвые ласточки С потолка, видя солнечный свет. Прибежали ученые, тайной плененные, И редактор газеты " Алло". "Там до селе незнамое, неопределенное! Там, представьте себе, НЛО!" Засыпали вопросами снова и снова, Присылали экспертов с Москвы... "господа нехорошие, что тут такого? господа, вы ведь тоже мертвы!"

В бессоннице виновны только совы, Что наизнанку вывернув рассвет Всю ночь за мной охотиться готовы, Летя на запах дыма сигарет. Как две луны их очи-окуляры Выслеживают тени вещих снов, От "А" до "Я" транслируя кошмары С других планет или иных миров. Лишь подлетит коварная сипуха — Я мысленно хватаю арбалет, Пока ты спишь почесывая брюхо Воронкоухом завернувшись в плед. И сон порой в одно ухо влетает, А из другого выскочит совой. Чего на свете только не бывает, Когда слегка не дружишь с головой.

Прощай поэт, ты больше не поэт! Ходи в кино, жри тофу на обед. Всё суета и ты стрела суЕт, Вот от того ты больше не поэт! И обменяв вершки на самосуд, Сыта собой! Ты Цезарь но и Брут! И нет червей в корнях, и почвы нет. Ты больше не поэт, ты сплетнеед. И растопырив пальцы ЧИСТЫХ рук Ты строишь лебедь, выдираешь щук, И складываешь совесть на чердак, Сама мол разберется — что и как! Так сдай перо и скинь прожженный плед, Любимая, ты больше не поэт.

Когда наступает сентябрь из домов убегают кисы, Кисы думают, что они люди, а на самом деле метисы. Их точный жизненный план оказался простым эскизом И вот они шастают по дворам с улыбками Мона Лизы.

Леденящий стон ветра Через темные окна, Как пытливый взгляд смерти, Пронзает насквозь. Наше лучшее "где-то" Остается намеком. Пониманье очертит Разделительной — врозь. Состояние жизни — Пять шагов и паденье. Не разглядывай лица При свете свечи: Угасание из вне В обратном движеньи Пусть навек растворится Ничьим. Ты слышишь шепот волн холодных И гул подводных кораблей, Свободных в смерти, безысходных Морей. Бушуют волны — дно спокойно, И плачут дочери Нерея, Что их сердца, покрывшись солью, Немеют. И вянут лилии в долине На мертвом дне седьмого рая, Но память о тебе живая. отныне.

Крымные облака, темные облака С запада на восток к нам доплывут, а пока Ночь превращается в день, Льды согревает вода. Но зацветет ли сирень? И когда? С запада на восток видим неясные сны. Сны превращаются в явь. Явь, словно тень от стены, Ночь проживает за час... Господи, век торопя, Дай мне простить всех нас, Дай мне простить себя! Я оставляю мир с рифмами у окна, С теплою кружкой вина. Пусть расцветает сирень! — До дна!

Набросок кухонный, что из одной в другую, Из утра к вечеру слагался мудренее, Слегка пропитан дымом, но за сбрую Его трепали дочери Нерея. Они из волн вечерних выходили И заливали ромом наши встречи. И мы по венам пропускали чили, Ведь будоражить сердце было нечем. А значит всё у нас — не черт хер сломит! Но даже за порог ступать не станет. Прекрасен день, и мир чудесен, кроме... Других чудес, утопленных в стакане. А память, что? То отмолчит, то хлынет, На светлый день посмотрит из подмостков. Ведь прожит час, с которого "отныне Мы героини маленького роста".

Я никогда не мог понять свою печаль, И сутей суть, и не понять, и даже то, Куда пархает в акварели мой рояль В моём пальто из альпака вкушать Шато. О милый Клод, в те дни я так страдал, Впадал в Непал, нёс атональный бред. И уж не помню, что тогда писал: То ли сюиты, то ли твой портрет... Да что скрывать, по тонкости натуры Я не читал совсем литературы... О, Андалузский твой каприс, о Гаванез Я так мечтал тебе устроить Концертштюк, Что полетел искать твой след на АнтарЕс... Ах нет... Маэстро, я летел на звук! И вот великий шансонье Мне дарит шанс, Склонив меня в деми плие... А я... Сен-Санс?! "Давай романс про декаданс — Вот твой аванс!" Я не могу... Я, кажется, Сен-Санс...

А у нас билет на Марс, На безлунные прогулки. Как мелодия шкатулки В пустоте межзвездных трасс На Земле играет джаз... Лето во Владивостоке... Но у нас билет на Марс, И обратно нет дороги! Все ответы позади, Марс зовет на поединок. Но к чему? Если прикинуть — Мы сгорим еще в пути.

Иногда так хочется создать специальные чит-коды для остановки происходящего(Обращаюсь за помощью ко всем читерам земли!). Просто идешь с работы, а оно просачивается — чувство полной эйфории, когда мир обволакивает меня в своей палитре с ног до головы и даже выше. И хочется продолжать идти на одном месте, и машина бы не проезжала мимо, своим сигналом вытащив из пропасти подсознания или осознания — непонятно! Нужно всего минут десять, что бы это продолжалось, ускользая с каждым шагом к поставленной цели — добраться домой. Поэтому, я так люблю курить — никотин заставляет время идти медленнее... И вот, испытав секундную гармонию с городом, тут же начинает пробирать легкая завить к нему : я всего лишь человек созерцающий, но быть по-настоящему идеальным, как это утро, не дано ни одному из нас. Рассвет выглядит совсем иначе, если не спать всю ночь, а устав, я теряю собственное "Я", и потому способна созерцать его глазами ребенка, как в первый раз. Иногда можно отгородиться от цивилизации, пусть ненадолго: люди спешащие на работу, машины в пробках, но я сейчас свободна, потому что иду домой, и выбиваюсь из общего ритма, оставаясь незамеченной. Немного погодя у подъезда решаю, нужно ли в магазин: кофе или пиво — зависит от того, как прошла ночь. Принятый алкоголь после долгого бодрствования не действует, и вместо домашнего кресла в уютных тапках я выбираю крышу. А там уже пахнет котлетами, наверное, через вытяжку запах выходит погулять с тобой. Я поджигаю две сигареты, одну для себя, другую для тебя, зная, как ты любил курить при жизни. Люди либо сходили с ума от твоего эпатажа, либо считали тебя идиотом, пытающимся устроить балет на рок-сцене. И когда они постоянно задавали тебе эти фальшивые, безупречно составленные вопросы, ты отвечал с улыбкой и в конце всегда добавлял: "Дорогуша". Я хочу научиться жить как ты, пикируя над лишним, цепляясь только за самое интересное и невероятное! Ты взбирался по дереву жизни, как черная белка. А затем ты важно шествовал по самой макушке белой королевой, и творил свой черный марш. Притворялся испорченным парнем, а сам был застенчив, как семинарист. Ты — великий притворщик, заставил меня жить пережитками прошлого, в доме, где звучит эхом рок-н-ролл, разбитый винил и люди на фотографиях борются за права меньшинств. Ты дал понять это лихое время, заманил меня в мышеловку с помощью голограммы сыра. И поэтому именно сейчас, я прошу: "Остановись, время!". Я не успеваю осознать происходящее, а оно с каждой секундой отдаляет тебя от меня. Теперь кажется, ты ни когда не был рядом, но мне так нравится курить с тобой на крыше этим утром.

Нежные руки моей подруги Гладят таинственных кошек, Пока мы мысленно друг в друге Солью кокаиновых дорожек. Мы можем причинять вред невинным, Неважно ради чего. Закон "о" сегодня превыше Полины, Закон истеченья всего... Но находясь в её вселенной, Я превращаюсь в снег. Здесь нет границ, законы тленны, И я замышляю побег В лощённое солнце моей Полины, В тревожный гранит итога — Там я могу оставаться невинной В пределах её чертога. И так начинается день... Евлампия

Вы хмурое утро последнего дня ноября, Возможно зима. А я лишь ищу причину Вложить в Ваше сердце улыбку свою, скорбя, Что лучшего мне и не встретить, чем Вы, мужчину. Но разве то жизнь? Не смерть ли? Увы — ничто. Ни худо, ни благо, ни даже избитая истина, Ни зыбкая ложь. У ног Ваших лягу ничком. До лета проспать бы так, снега не видя. И мысленно Ворваться в дождливый июнь по траве босиком. И сбросив все лишнее, хлынуть меж строк Ваших ливнем... А знаете, я ведь совсем не мечтаю о том, Чтоб были мы вместе, а просто чтоб счастливы были!

Сквозь облака и полых улиц линзы Парящий Джонатан. Порою навещает Мой вещий сон. За горизонт и вниз Я падаю, а Джонатан прощает. Крылатый вестник весточку принес Сегодня в полночь — мысли с того света. В конверте зашифрованный вопрос — Впадаю медленно в согласие ответа. " Свиданья час нельзя предугадать, И наверху нелетная погода . Двуокий Сириус не может больше ждать. Вернусь весной. Назначим час отлета."

Моя астральная проекция Сегодня малость увеличена, Сама себе шагая рядом Тихонько напевает джаз. А я подстраиваю в терцию Концерт Бетховена скрипичный, И что-то вроде клоунады Выходит, кажется, у нас. Моя любимая проекция Со мною в грусти и печали, И тонкой формы ее линии Едва касаются небес. Мы распадаемся на секции По разным сторонам медали, И вянет взор подобно лилии, Теряя к жизни интерес. Ты ночью говоришь со звёздами И открываешь тайны прошлого, Двуокий Сириус, наверное, Тебя целует на заре. А я года считаю веснами И горький ром глотаю ложками, Проматывая сны двухмерные В холодной дреме на одре. Я опускаюсь ниже плинтуса В очередной реинкарнации. Сюжет банальней с каждой серией, И образ мысли все скудней. Земная жизнь с песочным привкусом Сменяет только декорации. Двуокий Сириус, не верю я В святую суть души моей.

Коньяк — и мысли на чердак! Сегодня вечер невезений. Умом не наделен дурак, А хором все: " Вот это гений! " И каждый норовит блеснуть Широкой мыслью и прихлопнуть тапком — Вот вам удача полового акта Хмельных мозгов. И только в этом суть? Уйти в себя — там черти жрут, На волю — совесть не позволит. Как Цезарь о пощаде молит Душа, а разум — Брут!

Нельзя писать стихи от скуки И рифмой возвышать себя. Они не брошенные звуки В тугую бездну бытия. Они не пишутся впросонье, Они не лезут, как "God know", Они не гарканье воронье, Что прямиком идут на дно. Стихи не требуют расплаты, Дешёвой, как билет в кино. Стихи не машутся лопатой, Но им стрелой лететь дано. Не говорю о побрякушках, И о словесной мишуре, Не о сопливых побирушках, И не о высохшей коре. Я говорю о тех поэтах, Что потеряли в жизни в смысл, Вновь обретя его в куплетах, А не в "жару холодных числ".

Наступает холодная пятница, И так хочется выпить вина. Настроение пО двору катится, Словно пепел, упавший с окна. Проведу этот вечер с Полиною! Мы накроем креветками стол, Включим музыку нашу любимую, И ай-да танцевать рок-н-ролл!