Блоги

Яков Есепкин Тени Лувра Растительность меняет ипостась, И ряженые грубыми руками Крестьянку украшают, веселясь, Корой дубовой, листьями с цветами, И девственница сельская к ручью Бежит, к благоухающей поляне, Чтоб песнь могли хвалебную свою Пропеть живому дереву крестьяне. Безмолвствуя, на нивах и в садах Обильный урожай дарят благие Царицы, отражаются в водах С кострами рядом девушки нагие. Всей млечностью сверкают бедра их Сквозь дымную вечернюю завесу, Русалки волокут к реке одних Топить, а мертвых тащит нежить к лесу. Среди мохнатых рож лесовиков Взирает божество иль гений дуба На козни козлоногих мужиков, Стремящих в поселянок злые губы. Уж головы, как стонущий цветник, В крови сухой садовника затылок, К устам блажным, смеясь, сатир приник Ртом горьким и похожим на обмылок. Поверить чувство логикой конца Нельзя, столь космополис этот узок, Что кладезь бездны лавром близ лица Возрос, чуть холодя угольник блузок. Пугаясь, закрывая темный стыд, Теперь и не приветствуя поблажки, Красавицы смущают аонид, Расплющив белорозовые ляжки. В овине плодовитым будет скот, И радовать начнет цветенье риса, Блеск Троицы венчание влечет И яблоко горит в руке Париса. Гори, гори божественным огнем, Земные освещай юдоли, блага Сиянность эта праздничная, в нем Таится наркотическая влага Сандаловых деревьев, Елион Дает огоню мускус и граната Подземный аромат, и Аквилон Сверкает где-то рядом, аромата Нежнее и желанней вспомнить я Теперь не стану браться, неги дивной Забыть нельзя, колодная змея Иль змей, невинной Еве и наивной Свой искус предлагающий, они Лишь жалкого плодовия вбирали Гнилостную отраву кожей, мни Себя хоть искусителем, едва ли Возможно у Гекаты испросить Нектарное томленье, вина, хлебы Уже евхористические, пить Нектар облагороженный из Гебы Небесных кубков, яствия вкушать, Преломленные тенями святыми, Нет, это создается, чтоб решать Могли певцы с царями золотыми Вопросы и задачи, для мессий Оставленные мертвыми богами, Подвластные не времени, витий И книжных фарисеев берегами, Безбрежностью пугавшие, одне Астарты исчислители иль школы Какой-то авестийской жрицы, в сне Пророческом великие глаголы, Согласные и с кодом, и с ценой Знамения таинственного, знанья Частичного, увидеть могут, зной Теперь лиет Зефир, упоминанья О силах темных я б не допустил В ином контексте, зноя благодатность Навеяла сие, а Бог простил Такую очевидную невнятность Урочного письма, вино горит Сейчас в любом офорте, в червной фреске, Господь с учениками говорит, Я слышу речь Его, на арабеске Мистической является письма Лазурного таинство, но шифровый Еще неясен смысл, а сурема Кровавая точится, паки новый Теснят финифтью ангелы завет, Серебряною патиной обрезы Порфирные уравнивают, свет Лиется Богоданный, паки тезы Сознанье внять младое не спешит, Окармленные кровию, но вера Взрастает и привносится, вершит Судьбу Христос-мессия, наша эра Берет начало, ангелы блюдут Дарованные альфы и омеги, Апостолы на вечере восждут Червленого вина и Слова неги, И вот убойной кровию вино Становится, а кровь опять лиется В сосуд подвальный, буде решено, Так бысть сему, о серебре виется И царствует пусть Слово, исполать Предавшему и славившему, вечно Зиждительство такое, не пылать И агнцам без реченности, конечно Служение любое, но Ему Служить мертвым и нищим положенно, Елику мало крови, мы письму Своей добавим, всякое блаженно Деянье и томленье во Христе, Нет мертвых и живых, конец началу Тождествен, а на пурпурном листе Серебро наше руится, лекалу Порфировому равенствует мгла, Прелитая в тезаурисы, темы Не ведаем и слава тяжела, И Господи не скажет ныне, где мы, Куда глядеть сейчас и на кого, Ведет к благим ли зеленям дорога, Спасет живых ли это баловство, Зачтется ль откровение, у Бога Престольниц будем истинно стоять, Молчанье дорогого наше стоит, И в мире мы не тщились вопиять, И там реченье пусть не беспокоит Спасителя и Сына, велики Хождения, скупа вершинность цели Миражной, аще косные жалки, Так мы сие, но прочие ужели Честно возвысить ложию хотят Себя, а руки алчные скрывают, Вина ли им и хлебов, освятят Другие кровь четверга, пировают Другие пусть над хлебом и вином, Еще я помню праздников томленье Освеченных, каким волшебным сном Забыться, чтоб обрящить устремленье К звездам и небам, истинно молчать, Не речь опять с бесовскими шутами, Безмолвствовать, как в церковях кричать Начнут иродных толпы, и перстами Ссеребренными только на крови Зиждить хотя и суетные ямбы, А мало станет Господу любви, Креста и терний, кровью дифирамбы Пустые с Ледой вместе отчеркнуть, Летицией иль Цинтией, невестой Названной и успенной, окунуть В бессмертность и финифти за Авестой Навеки прежелтевшее перо, Свести багрицей тусклые виньеты Нисану бросить горнее тавро, Венчать ему надежней мраком светы, Чем нам дразнить рождественских гусей И выспренности тщиться прекословить, Довольно требы этой, не для сей Живой и мертвой ратницы лиловить Разорные муары, а вино, Дадим еще уроки фарисейству И скаредности, втуне снесено В погреб опять и присно, святодейству Обучены мы небом, геть, чермы, Коль праздники еще для вас не скрыты, Нести сюда начинье, от чумы Беречься чурной будем, лазуриты Пускай себе мелованно горят, Звучания и эхо умножают, Нас ангелы одесные узрят, Недаром Богоимные стяжают И глорию, и лавры, волшебства Законы им астрийские знакомы, Облечь языки мертвые, слова Никчемные в порфировые громы И молнии, в тезаурисный чад Кадящийся они еще сумеют, Напудрить их слегка и на парад Небесный ли, гранатовый, сколь млеют От выспренних созвучий бредники Аидовские, полные проказы И жабьих изумрудов, ввесть полки Ямбические, пурпурные стразы Прелив на колонтитулы, гуашь С финифтью вычурною верх линеек Огранных снарядив, таким не дашь Забыться меж пульсирующих змеек Летейских, во сребристых неводах, Свечном ли обрамлении карминном, С бессмертием бумага не в ладах, Но есть иные области, о винном Церковном аромате будем тлесть Еще мы неоднажды, вспоминанья Нас пленные не бросят, паки есть Визитницы иные, где признанья Теперь и вечно ждут невесты, лад Оне внимают стройный и высокий, Алкают не сиреневых рулад, А песней наших траурных, стоокий Хромовник не страшит их, не ему Царевен обучать и мироволить, Нас девы дожидаются, сему Воспомниться, духовников неволить Посмеет разве иродный плакун, Черемная окарина, гарпия Тартарская, за праздничный канун Содвинем кубки разом, Еремия, Дионис и сиречный Златоуст, Нам некому сейчас зело перечить, Сад Капреи отцвел, Елеон пуст, Архангелы молчат, блажным ли речить, Когда налились кровью словари, Немеют посвященные, о чаде Нечистые слагают попурри Юродствующих, это ль в дивном саде Останется для праздничных теней, Мы Ирода еще представим деткам Успенным и сукровицу сеней Затеплим винной аурой, серветкам Кровавым доверяйте, други, то Серебро, с воском литое по смерти Из белых наших амфор, их никто Не выбиет, ни бражники, ни черти.

мой брат-близнец против человеческой эко-системы, выходящих из подполья, лезущих на волю мыслей и противоречий. мой брат-близнец ограничен стекольной рамой, статичной отравой врывается в мою жизнь с дырою в щеке, из которой торчит нога тумана и шевелит мутными пальцами. мой брат-близнец совсем не солдат, он даже, пожалуй, этому рад, ведь он против участия без оппонента в самых различных дуэлях. ну и правильно, ведь он статичнее самых статичных предметов, если я отвернусь, наши взгляды никогда не встретятся, не произойдет сбоя в моем кровяном заводике, не сломается пара шестеренок в моей голове, ведь, когда наши взгляды встретятся, (знать бы еще, когда именно, да и где), что-то странное займет свою нишу, и что-то в том, что я каждый день вижу, попросту поломается. навсегда. но мой брат близнец никогда и ни в чем не раскаивается. мой брат-близнец- концентрация всевозможного обмана.

Я еще совсем юна, не по годам печальные глаза. Проснувшись как-то рано утром вдруг понимаешь ревность из нутри сжирает, трепещется исколотое сердце, разлука душу вынимает и заглянув в нее, по свойски возьмет и плюнет огненной слюной. Безмолвная обида,вдруг отразится на лице и в тот же миг разрежит плоть твою на части. И только одиночество прийдя взберется словно кошка на окно и свесив ноги, уставшим взглядом взглянет на огни ночные и тихо молвило реванш

Дню 12 апреля 1961 года Всё было иначе в том славном апреле: Там пристальней звёзды на Землю смотрели, И гордое Солнце на дочь-синеглазку Добрей излучало горячую ласку. И даже ревнивые Марс и Венера Слегка прояснили свои атмосферы — Чтоб, видеть, как вырвется в Космос землянин По имени звонкому Юрий Гагарин! 12.04.2011

я привык называть тебя личной! Злой, робкой и истеричной, кратким отдыхом или работой своей самой главной заботой личным демоном или принцессой возможностью, слабостью стессом! И пред рассветом тебя вспоминаю, вуркая тихо глаза открываю...

Яков Есепкин Порфировые сильфиды Образный только свет нас призовет. И звезды воспылают нелюбовью К свергателям всебожеских высот, Их выспреннему всуе богословью. Веками ложь непросто отличить От истины высокой, солидарность Являя обоюдную, учить Брались толпу мессия и бездарность, Сказители тождествовали им, Но черни с властным родом ненавистен Певец любой, зиждительствам благим, Чей умысел открыто бескорыстен, Один дарован временем удел, Одни судьбой подобраны вериги, Из царствований множества и дел Слагаются магические книги. Не чаяний приветствует народ Спасительную требу, но коварства Всеядного гниющий чает плод, В том прочие мирского государства. А веры крепость иродам страшна, Поэтому ль живого страстотерпца Бытийностью доказана вина, Векам оставит он лишь пламень сердца. И нынее, Лукреций, посмотри, Причастность есть царица доказательств, Участвовал, тогда не говори О Бруте и сакральности предательств. Тем был убит взыскующий Гамлет, Предательства нашедший и обмана Мистические связи, тем валет Снедает дам пикового романа. Велик изменой черною всегда Скупой на подаяния властитель, Величию сопутствует нужда В свидетельствах и праздный нужен зритель. Чернь горькая внимает суете, Скрывающейся ложи и пороку, Плодя себеподобных в нищете, К иному не готовая уроку. Засим отраву красную разлив По лядвиям чернильниц легковесных, Выводит время свой императив Софистики и чаяний словесных. Они ли стоят червных наших свеч, За сими вечность патиною тлится, Мы розовые лилии о плеч Крушне явим и смысл определится. Как истинно уродцев обелить, Одним, скорее, адовым уголем Разметить можно их и разделить, Чтоб лучше доустраивался голем. Бессмертия певец не избежал, А чашу не восполнил кровотечьем, Соперстием ее не удержал, Претлил язык лукавым велеречьем. Божись теперь, Ирод-золотоуст, Сверяй труды каратом и отвесом, Молитвенник бери, елико пуст Изборник, недочитанный Зевесом. Неправие свое осознают, С любовию встречаясь, бесов теми, Пускай еще летают и пеют, Хмелятся и юродствуют над всеми. Почто святые веровали им, Сердца губили мороком литаний, Во лжи юдоль, теперь дано другим Дослушать смутный хор соборований. Ответствовать за что нам, а беды Не выместить и там, где блещут нети, Гнилую кровь, давай, сейчас в сады Понурые вольем, в деревья эти. Пусть глухо наливаются они Смертельной четверговою отравой, Злочерную листву клеймят огни Пред падью отраженной и лукавой. Сама ведь ты судьбы хотела сей, Глаголы берегла для переписки С архангелами, вот и лицезрей, Как ищут Вии нас и Василиски. Блаженные не ведают о том, Морочны сколь посмертные лобзанья, Над басмовым твоим успенным ртом Не вздох парит, но призрак истязанья. Нам в гребневой сурьме не возлежать, Быть может, за распятие мечтами Позволит Бог, прощаясь, руки сжать Кровавобелоснежными перстами.

Баст святая, какая ж это эйфория, общаться с человеком, который оказался действительно тем, кем представился... И который реально рад тебе. И готов отдавать тебе очень важное — своё время и внимание. Как же хорошо. Чертовски хорошо.

сделав два шага сегодня по улице, я понял: все не может быть хорошо. и осознание это впивается в мою кожу, попадает внутрь и вытекает из глаза в конечном результате тоненьким ручейком

Яков Есепкин Порфировые сильфиды Помимо снега, врезанного в рунь, Помимо вод небесного прилива Ничто здесь не сохранно, вновь июнь Поманит вечность роскошью порыва. Весна, весна, легко тебе гореть Над куполами, в мороке простора, Сердец еще нетронутую треть Клеймить сусальным золотом собора. Иные в небесах мечты парят, Другая юность в нети улетает, Висячие сады пускай дарят Листы ей, кои Цинтия читает. А мы пойдем по темным царствиям Скитаться, по истерзанным равнинам, Юродно бить поклоны остриям     Крестов и звезд, опущенных раввинам. Как в жертвенники Пирра, в тьмы корвет, Вонзятся в купол славы снеговеи, И новых поколений палый цвет Окрасит кровью вербные аллеи. Пойдем, нас в этом сумрачном лесу, Какой теперь зовется Циминийским, Ждут фурии чурные, донесу К читателю, ристалищем боснийским, Скандалом в государственных кругах, Затмивших круги дантовского ада Иль сменой фаворитов на бегах У Фрэнсиса, а то (веков награда) Известием из Рима о суде Над орденом невольных тамплиеров, Точней, об оправданьи их, нигде Святее нет суда для землемеров И каменщиков тайных, славы лож Масонских не ронявших без причины, Чем в славном Ватикане, надо все ж Сужденье прояснить, зане личины Иные и известных помрачней Терзают без того воображенье Читательское, треба наших дней Порой такое голоса луженье, Уныло вопиющего в нощи Пустой и беспросветной заявляет, Картин (их в каталогах не ищи) Мистических такое выделяет Порой средоточенье, что ей-ей, Уместней разобраться в апокрифах Времен средневековых иль полей Элизиумных, рдеющих о грифах, Слетающихся тучах воронья, Посланников аидовского царства И вестников его, еще жнивья, Винцентом печатленного, дикарства Засеявших, итак, скорей туда, Читатель дорогой, где нас черемы Извечно ждали, где с огнем следа Не сыщешь человеческого, темы Рассказа не меняя, устремим Свои благие тени, а собранье Прекраснейшее буде утомим, Тотчас замолкнем, скопище баранье, Увы, предолго зреть нам довелось, Пергаменты козлиные и рожи С рогами извитыми (извилось В них вервие само, которым ложи Патиновые с ангельских времен Опутывали слабых или сильных Мирвольным духом, их синедрион Достойно в описаниях сервильных Оценивал), те роги и самих Носителей отличий адоемных Сейчас еще я вижу, теми их Числом нельзя уменьшить, из проемных Глядят себе отверстий, а двери Захлопнуть не могу я, чрез сокрытья, Чрез стены лезть начнутся и, смотри, Пролезут мраморные перекрытья, Пускай уж лучше рядом усидят, Их жаловать не нужно, а восковье Сих масок зримо, пьют ли и ядят, Морочное сиих средневековье Мы сами проходили, днесь призрак За призраком эпохи синодальной Глядит и наблюдает, рыбий зрак Из Таврии какой-нибудь миндальной Мерцал и мне, а ныне средь иных Собраний забывая гримы эти, Грозящие ристалищ неземных Ложию оскорбить святые нети, Я истинно ликую, пусть оне, Адские переидя середины, Калятся на божественном огне, В червице мелованные блядины Теряют перманенты, восковой Маскир свой чуроносный расточают, Оскал доселе беломеловой Сочернивая, внове изучают Рифмованного слова благодать, Дивятся, елико сие возможно В сиреневых архивах пропадать, Удваивать и множить осторожно Искусственный путрамент, картотек Гофрированных кукол восхищенью Честному наущать, библиотек Избранниц к достохвальному ученью Вести и подвигать, и зреть еще, Как в томы эти Герберт Аврилакский Глядит с архивниц, паки горячо Сирени выдыхает, огонь флаккский Приветствует и пламена других Пылающих одесно духочеев, Уверенней парфюмов дорогих Аромат источающих, ручеев Сиих благоуханную сурьму Пиет, не напиется вместе с нами, Всесладостно и горькому уму Бывает наслажденье теми снами, Какие навеваются всегда Безумцами высокими, именных Их теней роковая череда, Смотри, из областей благословенных Движится и течет, вижди и ты, Читатель милый, эти облемовки Чудесные, бежавшие тщеты, Горящие о Слове, черемовки Тщетно алкают виждений таких Ссеребренными жалами достигнуть, Нет лессиров хотя диавольских Теперь, чтоб выше лядвий им напрыгнуть, В былом очнуться, снова затеплить Слезою мракобесные свечницы, Начать гнилочерновие белить Души бесовской, через оконницы Стремиться в духодарческий притвор, Лукавое хоть Данта описанье Грешников и чудовиц, мерзкий ор С правдивостию схожий, нависанье Черемных теней в сребре, на гвоздях Точащихся превешенных, горящих Юродно тлеться будет, о блядях Пока довольно, впрочем, настоящих И стоящих литургий красных свеч Давай претлеем, друг и брат, патины, Китановый оставим аду меч, А с Дантом за родные палестины Идя иль с духоборником другим, Давай уже разборчивее будем В подборе вечных спутников, нагим И мертвым, аще только не забудем Скитания надмирные свои, Мученья без участности и крова, Медовые отдарим кути, Пылания зиждительного Слова, Нагим и мертвым, проклятым гурмой Увечной и неправой, порицанью Отверженным, по скрытой винтовой Лестнице, не доступной сомерцанью, Опущенным в подвалы и засим Каким-то ядоморным и дешевым Отравленным вином, неугасим Творительства огонь, героям новым Даруются пылание и честь, И требнический дух миссионерства, Нельзя их также времени учесть, Хоть черемные эти изуверства Продлятся, вспомнил снова их, но мне, Я верю, извинит читатель это, Мы, право, забываем о зерне, Путем идти каким, пока воздето Над нами знамя славное камен, А те, смотри, уж Майгеля-барона, Червонка их возьми, к себе взамен Эркюля тщат, горись, эпоха она, Безумствия черемниц в серебре, Желтушек празднословных ли невинный Угар преизливай, в осенебре Палатном расточительствуй зловинный Сим близкий аромат, свечей витых, Кровавою тесьмой, резной каемкой, Сведенной по извивам золотых Их маковок вдоль черственности ломкой Краев узорных с крыльями синиц, С тенями, подобающими замков Барочных украшеньям, чаровниц Пленявших картотечных, тех обрамков Картин дорогоценных мы равно Во аде не уроним и не бросим, Цимнийский сумрак червится давно, Его и свечным течивом оросим.

зима нежданчиком ворвется в мой апрель, как невписавшийся в поворот горе-водитель въезжает в витрину ближайшего магазина, на улицу выбегают безликие люди с метлами, вид гомо сапиенс, класс дворники, и там, где несколько секунд назад лежал белый снег, появится темный асфальт. результат налицо. при какой температуре замерзает вода? плюс два, минус два? с неба падает снег, на асфальте он тает, зима с подогревом в два-три лишних градуса. доставляет

Первым, что я почувствовал, была боль. Тупая боль в затылке, как будто по голове ударили чем-то тяжёлым. Потом я понял, что лежу в не очень удобном положении — на боку со скрученными за спиной руками. Осторожно пошевелил пальцами, ощутил кожей обматывающий запястья скотч. Попытался сесть, но не смог — лодыжки тоже были скручены, настолько крепко, что это даже было немного больно. -Лежи спокойно, — раздался голос. Я попытался повертеть головой, чтобы увидеть говорящего, но движение отозвалось вспышкой боли где-то в глубине мозга, с губ непроизвольно сорвался тихий стон. — Что происходит? — полушёпотом спросил я. — Неужели у тебя от падения отбило память? — Вроде нет… — я закрыл глаза и усилием воли вызвал картину. Что было? Да вроде ничего. Стоял на кухне, разогревал обед, услышал какой-то шорох, но не успел обернуться — а потом боль в шее и темнота. Больше ничего. Захотел потрогать шею, но скотч не позволил даже приподнять руку. — Плита… — Я выключила, не беспокойся за это. Это глупо. Я прихожу в себя связанный и спрашиваю про плиту. Хорошо головой ударился, однако… Разве не нужно по идее звать на помощь? Хотя какой смысл, в доме я один, а соседи далековато живут, не услышат. — Я…ты кто? — слова никак не хотели складываться в связные предложения. — Ммм…а по голосу узнать? — Башка трещит, не могу… — Ну ладно… — меня приподняли и перевернули. — Я…Яна??? Что ты здесь делаешь??? Ничего не понимаю. Это она меня нашла тут, или она же вырубила меня и связала? — Сейчас стою да на тебя смотрю, — ответила она. — Это ты всё это сделала? — Да. Я не нашёлся, что ответить. Страх подкатил к горлу. Я рывком попытался встать, у меня это почти вышло, но в следующую секунду удар встретил меня в лицо. Удар не был сильным, но достаточным, чтобы я снова откинулся на край дивана. — Спокойно лежи, — холодно сказала Яна. — А то хуже будет. — Ты… — дыхание перехватывало, и каждое слово давалось мне с трудом. — Как ты меня вырубила? — Элементарно, — она подкинула мобильник и поймала его. — Электрошокер. И по виду не отличишь от телефона… — А как ты зашла в дом? Закрыто же! (Ну не могла же она перелезть через двухметровый забор, или всё-таки?) — Тоже очень просто, — что-то блеснуло серебром у неё в руке. — Наматываем фольгу на шпильку и вперёд. Если замок простой и руки растут откуда надо — несложно будет. Я почувствовал, как капелька холодного пота скатывается по лбу и щекочет ухо. И одновременно я начинал дрожать. Что происходит? И что со мной будет? Почему я ничего не могу сделать? — Что…что тебе от меня нужно? Её лицо неожиданно смягчилось. — Не знаю. — Не знаешь??? Ты вырубаешь меня, связываешь, а потом говоришь, что не знаешь, зачем это делаешь??? — Нет, я не знаю. Я глубоко вздохнул. Успокойся, Даня. Успокойся. Надо взять ситуацию в свои руки. — Может тогда развяжешь меня, — я старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее, но голос всё равно дрожал, — и мы забудем про всё это? — Нет, — сжала губы Яна. — Но почему? — Должно же быть хоть что-то в этом… Я закусил губу. Как я ни пытался успокоиться, меня трясло. Ещё и зарыдать тут на месте не хватало. — И что же ты будешь делать? Она села рядом со мной, опёрлась локтем мне на грудь, другой рукой погладила по щеке, всё время грустно улыбаясь. — Этого я тоже не знаю. — Ну как же так, Яна? — А у тебя разве никогда так не бывало, что тебе чего-то хочется, а объяснить зачем не можешь? Я промолчал. — Вот у меня сейчас так. У Яны глаза непонятного цвета. И серого оттенок, и карего, и зелёного. И зрачки разные. Неужели она нетрезвая? Но вроде бы алкоголем не пахнет. — Но зачем тогда надо было так делать? Если тебе что-то нужно, ты могла бы просто так попросить. — Чего мне нужно, того ты не дашь, — грустно ответила она и отвела взгляд. — А силой не возьмёшь… Несколько секунд было тихо, я только ощущал, как трясёт моё тело. — Но почему бы тебе не ра… — Я была у психиатра, — оборвала она меня. — Эм…и? — Всё очень серьёзно… — вздохнула она. — Сказал прийти завтра на приём, будет уже всё точно исследовать. Подозрения сразу на несколько расстройств и затяжную депрессию. — Но тогда надо лечиться, Яна, — в какой-то момент волнение за неё стало слишком сильным, и я забыл, что лежу связанный в полной власти другого человека. — Нет, — она покачала головой. — Почему? — Слишком поздно. — Почему ты так решила? — Потому что слишком много времени прошло. Молчание. — Нужно было начинать сразу, — медленно сказала она. — Когда всё только началось, в детстве. Но что мне говорили, когда я ко всем лезла и ныла, что мне плохо? «Отстань, иди делай уроки, я тебя накажу, если ты не перестанешь мне мешать». Кто воспринимает детей всерьёз? — Но ведь ты уже не ребёнок. — Может быть. Не знаю. Можно и в сорок оставаться в душе ребёнком, а мне всего-то двадцать, — усмехнулась она. — Но ведь меня так и не воспринимали всерьёз. Когда стала подростком, правда, уже слушали, но отмахивались всё равно — говорили, что это всё возрастное и скоро пройдёт. Ты же это немного видел даже, как я звонила по телефонам доверия, писала письма психологам из журналов, потом ещё во всякие клубы поддержки обращалась…но везде одно и то же…как вариант советовали уйти в религию, но это я пробовала, ты знаешь. Яна всхлипнула. — А потом появился ты… Я почувствовал дурноту. — Единственный человек, который воспринимал меня всерьёз. Ты же мне и нашёл хорошего психолога, который смог немного помочь, правда, слишком мало. Выслушивал всё моё нытьё… Хотя я делала то же самое, ты ведь был почти таким же, тоже плохо себя чувствовал и тоже никто тебя не слушал. Вот только ты смог это перерасти, а я так и застряла… Она закусила губу и сжала одну руку другой. — И я в тебя влюбилась… Ну логично же, да? Самый близкий человек, и я тебе, кажется, тоже была близка. Вот только не как девушка… Смешно так… Я ведь и раньше была влюблена, всегда невзаимно, всегда всё время ждала, когда чувства пройдут, и даже мысли о каких-то отношениях не возникало… А в этот раз захотела. В общем-то нормальное желание вроде, ведь так? Только и на этот раз не повезло, я была для тебя только другом. И расходиться ты не хотел, говорил, что я помогаю тебе как никто, что всё наладится… Я год потом себя уговаривала, что надолго чувства не затянутся, ждала, что закончится. А потом совсем плохо стало. Приступы пошли, когда я на тебя орала, говорила, что ты во всём виноват. Вспоминать не хочется даже. Да и зачем я тебе это говорю, ты ведь и так всё знаешь… Она снова обернулась ко мне и начала гладить меня по волосам, еле касаясь их. — Я так надеялась… Что может хоть через год… Хоть через два ты наконец на меня посмотришь… А теперь четыре года прошло. Мне больше не на что надеяться. — Я…я ведь говорил, Яна. Тебе нужен другой парень, он бы тебя отвлёк от меня… — На меня за всю мою жизнь ни один парень не посмотрел. Даже когда я пыталась привлечь внимание. Неоткуда мне его взять. — Ты ещё ещё молода, зачем отчаяиваться… — Я просто устала, понимаешь? Не понимаю, зачем я тебе это говорю, ты ведь и так всё знаешь… — она прикрыла глаза. — Сколько раз я мечтала об этом моменте. Хотела, чтобы ты достался мне хотя бы ненадолго. О чём только ни думала, всё-таки посадить женщину у нас за изнасилование не могут… Страх накатил новой волной. Неужели она собирается… — А теперь понимаю, что ничего я сделать не могу. Если парень не получает никакого удовольствия, то и девушке ничего не будет, как ни пытаться… — Яна… — я нервно сглотнул. — Я ни в чём тебя не виню…но прошу, выпусти меня, пожалуйста… — А зря ты так. Лучше бы ты меня возненавидел уже тогда и прогнал бы. А так я всё портила и порчу своей любовью… — Яна… — Пойми… Я больна. И всё это запущено. Да, можно лечиться, но надо понимать, зачем. Мне незачем… Я устала мучить и себя и тебя, устала пытаться что-то изменить, устала ждать перемен… Говоря это, она наклонилась ко мне совсем близко, настолько, что я ощутил её тёплое дыхание на лице. Я невольно дёрнулся, ещё и этого не хватало. — Да ты не бойся, — она улыбнулась. — Никогда не целовалась, думаю, начинать уже поздно… Успокойся, я ничего с тобой не сделаю. — Тогда зачем ты всё это делаешь? — Не знаю… Может по привычке? Всё надеюсь, что моё нытьё выслушают. — Я всегда тебя слушал…всегда пытался тебе помочь… -Спасибо тебе за это. Но я всё это испортила. Хотя и не знаю, что я могла сделать, чтобы всё не закончилось так… Она отстранилась от меня, я облегчённо вздохнул. — Хочу просто сказать тебе напоследок одну вещь, Даня. Может, что-то хорошее я тебе действительно приносила. Но это уже не перекрывает плохого. Тебе нужно найти нового друга. — Но… — Именно так! Незаменимых людей не бывает. Первое время будет тяжело, но если ты не будешь себя винить — а делать тебе этого не стоит, ведь ты сделал всё, что мог, чтобы вытащить меня — тогда это пройдёт. И да, друг должен быть твоего же пола. Не наступай на те же грабли. — Яна… Послышался звук ключей. Должен был прийти отец. Яна вздохнула и подошла к двери. — Пора… Не вини себя. Она выскользнула в коридор. Отец возился с ключами и ругался — уж не знаю, не заложила ли она чего-то в замок? Я попытался высвободиться, я уже не чувствовал ног, но скотч не ослабевал. Вот здорово же будет, когда отец зайдёт и увидит меня в таком виде. Как всё это объяснять? — Даня, что с замком? — звук шагов послышался в коридоре. Я напрягся и сделал последнюю попытку хотя бы немного ослабить путы. В этот же момент на кухне послышался оглушительный, холодящий кровь вопль. Он продолжался совсем недолго, секунд пять, затем всё затихло. — Что это такое??? — заорал отец на кухне. — Даня, что это!!! — Пап, я в гостиной, — закричать не получилось, голос был слабым и писклявым, я даже испугался его. — Я не могу подойти! — Оторвись от машины и иди сюда!!! — Я…я правда не могу. Я…я связан!

Яков Есепкин Оцветники Сеннаара Солиственное золото веков, Публичку в термоядерном просторе Лелея, от готических оков Замковые цари избавят вскоре. Опять присобираются без век Святые мертвецы в топазных залах, Чтоб глиняные куклы картотек Сыграли на мелованных кимвалах. Земли варварской чудный Парфенон Возносится вне города и мира, И терем кафкианский отражен На цинковой доске его эфира. Давай, Вергилий, адницы свое Оставим на короткое мгновенье, Гранатовое может остие Мерцать еще без нас, отдохновенье Даруется носителям огней Басмовых в темном аде, чаровницы Прекрасные ристалище теней, Смотри, внимают, ведемы червницы Свитые наспех бросили, глядят Ревнительно сюда, а наши дивы И ждут лишь, не пиют и не ядят, Их царские осанки горделивы, Ланиты, мелом красным упиясь, Возвышенно горят, они внимают Собранье, над которым, превиясь Легко, струится нега, поднимают Ее наверх воздушные столпы, Туда, туда, к вершине коллонады, А ниже книгочейные толпы Всеправят бал, такие променады На благо им бывают, но редки Замысленно они, век на три делим, Число времен имеем, велики Меж встречами разрывы, туне целим Высоко мы, небесные лета Иное принимают исчисленье, Мишени бьются низкие, тщета, Соломон, вкруг, суетность, но томленье Сейчас не помнить время, царичей Урочно ждут царевны меловые, Им бал не в радость будет, сих парчей Червонных и желтых еще живые Не видели, а те сидят и вниз Точат о неге бархатные взоры, В парче и злате глиняном, каприз Играй быстрей, Никколо, разговоры Сейчас не нужны дивам и теням Благим, в сиренях книжные гурманы Резвятся пусть, восковым огоням, Сопирникам чудеснейшим романы За яством пересказывают, их, Не всех едва, в миру любили этом, Теперь, узри, в сплетеньях дорогих Свечные фолианты, силуэтом Здесь каждый узнаваем, разве мы Любви земных царевен белоликих Не ведали еще, хотя сурьмы Свечные присно в чаяньях великих Сребрили взором, битые персты, Гвоздимые иродами, претляли Червным тем воском, благость нищеты Узнав, на звук один определяли, Где истинности голос, где лишь хор Черемный, посмотри, оне толкуют О нас еще, те ведемы, их ор Я слышу и чего ж теперь взыскуют, Червницы с ними, серебро свое Мы ходом крестным Господу принесли, Гранатовое тлится остие Под нами, только бдят царевны, если Сейчас мы не явимся, в ады к нам Направятся они, я верю, девы Прелестные, рядитесь, дивным снам Таинства доверяйте, были где вы Не важно, коль теперь нас дождались, Встречайте мертвых царичей желанных, Эфирных мужей, десно пресеклись Очницы наши, взоров долгожданных Огни красой немирною своей Нимало не щадите, но взирайте На музами избранных сыновей И доченек мертвых преубирайте Лишь мелом красным, златом и сурьмой, Их северные песни с вами будут, Алкать иного суе, но чумой Тлеенья встречу эту не избудут.

И сверлят, сверлят, сверлят... Под ногами мокро и скользко, пяти метров нельзя пройти, не промочив ноги. А я...улыбаюсь. Весна, чёрт побери. И есть люди, способные подарить мне улыбку. Разве не прекрасно? Моя двадцатая весна. Выхожу на улицу, и оглушает безумный воробьиный гвалт, достаёшь телефон из кармана, а там смс от тебя. Ветер, это третья весна с тобой, хоть ты и далеко. Жизнь продолжается.

Хоронят детей, обычных детей Убивают детей ни за что, просто так Приходит отец и видит дитя Который погиб ни за что За что бьют детей ведь они не причем Когда же пройдут эти хмурые дни Когда прекратятся убийства детей? Ведь всем чем живут, дорожат матеря Это дитя их дитя Ведь такие мучения хоронить матерям Любимых и просто желанных детей Когда же все это пройдет и придет спокойно жизнь у дитя? Когда прекратятся убийства детей?

в лучших традициях дяди кейва, под пьяную музыку опустевших стаканов, под звон жестяного подноса, я сниму для тебя финал, и занавесом будут падающие красные капли, а гонораром— чужая голова, моя любительница доносов, ты будешь петь и извиваться как змея, твое платье будет шкворчать, как жарящееся сало. сало, жаренное самой саломеей. отвратительная, пленительная, любительница голов. носить только на жестяных подносах! пускай ты совсем не Изольда, а я ну совсем не Тристан, и даже не Гвидион, что, несомненно, жаль, пускай далеко не каждый оценит по достоинству твое коварство, и трагедию какого-то там Иоанна, я честно хочу признаться, что не воспринимаю серьезно этот библейский сюжет. мне просто нравится этих слов сочетание (кому интересно— см. название), вот и все.

Яков Есепкин Оцветники Сеннаара Отпустит Боже черные грехи, Заплачет над убитыми Георгий, И кровь сию архангелы в мехи Сольют и сохранят для темных оргий. А что еще привратникам хранить, Великие святыни источились, Жемчужную путраментную нить Востянуть за Аид и не потщились. Есть ангельскому бдению предел, Нельзя его минуть в земные сроки, Уйдем скорее, Марио, от дел Иль вспомним византийские уроки. Не стоят мессы наши времена, Что десным это мелкое коварство, Мы кровию святили имена, Чтоб прочились державие и царство. Но тщетен героический пример, Когда серебро с остиев лиется И вычурные замки у химер В плену, и див тристия чурно вьется. Звучит еще пленительный мотив, А музы нарицательными стали, Нецарственный теперь инфенитив, Мистерий уморительны детали. И как бы новый Чосер превоспел Терцийские левконии и астры, Штиль готикский давно оторопел, Вертятся вкруг какие-то пилястры. Нельзя, увы, гекзаметры слагать, Певцы ночные патиной оделись, Божественный глагол изнемогать Устал и флики нынче согляделись. Скабрезно вышел бастровый графит, Хватилось разве суего витийства, Дает обеты веры неофит И туне клясть кабалы византийства. Смешно им потакать, смешно и речь, Лишь можно избежать реминисценций, Аромы экстатичные сберечь В черемуховых сумраках каденций. Точат весной строфические тьмы, Крысиные певцам внимают ушки, Диавольской басмовой тесемы Достало на пошейные задушки. Герои где —— в земле они сырой, Выходят на панели даже вдовы, Когда бессмертье гонят через строй И меряют холстинные обновы. Подтечные их складки тяжелы, Жалки и подаянья даровые, Но смертники содвинули столы И мелом обвели багрец на вые. Еще настанет время пировать, Чудесные тогда преображенья Отметим, суе венчики срывать Чермам с пиитов, чтящих пораженья. Иного быть не может, велики На требницах славянских эшафоты, Пускай хотя узрят духовники, По ком точились красные киоты. По ком рыдали серебром в миру Венчанные изнеженные дивы, Их слезы вечно сернистую мглу Точить должны, где резвятся Годивы. Там пышные летают в небесех Горящие слепые махаоны, Приветствуют блаженствующих сех, Записанных церковными в рахмоны. Летиция, я буду меж теней Ущербных, ты легко меня узнаешь, Серебра и порфировых огней В адницах мало, их ли обминаешь. Равенствовать сейчас одним царям И будем, ждут пускай своих надежей Успенные когорты, к алтарям Бредя за неким аспидным вельможей. Секрет великий мне открыл гонец Стенающий и нет ему равенства, Здесь храмом полагается венец, А там смешны обманы духовенства. Есть ад, адница, нет и чистеца Возалканного, макового рая, Обман такой алмазнее венца, Неживы мы, одесно умирая. Лишь адники вершат свой приговор, За ними князь сапфировый играет Судьбами — и окончен разговор, Святой урочно втуне умирает. Столпы александрийские теперь Позорнее холопских распинаний, И огненный еще троится зверь, И время не пришло воспоминаний. Нас вспомнят поименно, во холстах Подставят наши лбы под поцелуи, И пусть горят на ангельских перстах Невинной крови стонущие струи.

сегодня он сказал: этот год мы могли бы прожить вместе

Яков Есепкин Фессалоникские оратории Кто к небу кубки славы поднимал, Повержен, твердь усеяли шеломы, И латы лишь воитель не снимал, Срастивший снегом наши переломы. Печальна ль участь мертвых вояров, Благих любимцев неба молодого, Успенных ныне, бязевый покров С себя еще не снявших, от второго Пришествия свободных и вполне Владеющих и памятью, и зреньем, Державной воли пленников, зане Рекрутами их видели, смиреньем Довольные честным, временщики У власти, а молчащие витии Обман благословили и полки Леглись, смертозовущие литии Давно звучали в царствиях теней, Живых и мертвых львов теперь забыли, Чреды их ангелами вдоль огней Понтонных нощно выведены были В парафии святые, елико Не имут сраму чести и таланта Невольники мертвые, велико Труждание их даже для атланта, Готового небесности держать, Смущая тьмы пигмеев немородных, Хотя со львами вместе ублажать Не стал и он бы слух жалкоугодных Друзей коварных правящих семейств, Царских фамилий спутников лукавых, Властей всепредержащих, фарисейств Затронных охранителей неправых, О них лишь потому упомянуть Пришлось, что были парии воспеты Сие, могли при случае блеснуть Известностью семейства, а поэты Времен своих, вхождение во власть Иль связи с ней считавшие за марку Избранничества, пели им восласть Пустые дифирамбы и подарку Такому были обе стороны И рады, и премного благодарны, Одни таили мерзости вины, Другие оставались небездарны, А тождество подобное всегда В истории находит примененье, Не стоит, впрочем, нашего труда И времени прозрачное сомненье Готовность благородно разрешить, Иные, те ли правы ли, не правы, Не нам теперь суды еще вершить, А здесь опять найдутся костоправы, Какие ложи вправят остия, Костыль ей экстатический подставят, Иди себе и вижди, а семья Помазанная, если не избавят Ее от злолукавых этих свор Урок и обстоятельства, до гроба Крест связей тех и будет несть, в фавор Чертей вводя, чарующая злоба Их может главы царские вскружить, Безумье выдать за пассионарность, И как оборотней сиих изжить Не ведает порою ни бездарность, Ни истины оправдывавший жрец, Ни вечности заложник посвященный И с милостию царскою борец, И знанием напрасным удрученный Философ, чья утешная рука Бумажные турецкие гамбиты Легко тасует, царства и века Мешая меж собой, одною квиты Ошибкою оне, пугать ли им Хоть легкостью такой необычайной Царских сирен, о том не говорим, Сказать еще, по прихоти случайной, А, может, по умыслу, но иных И более достойных вспоминаний Извечных парвеню и неземных Скитальцев, и творителей стенаний, Кошмарных восстенаний мастериц (Держать их на заметке нужно вечно), В свиней, черных изменою цариц, Спокойно обращавших, бесконечно Сих париев не будем исчислять, Но скажем, их в истории и теней Скользящих не осталось, выселять, Гляди, из рая некого, от сеней Шафрановых и терпкостью своей Лишь с винами бургундскими сравнимых, Лиется, Марсий, свежесть и, ей-ей, Еще псаломов, Господом ревнимых, Мы сложим звуки дивные, в одну Визитницу прелестно их составим, Камены зря несносную цену Побить стремились, буде не убавим Теперь ее, одне лишь небеса Внимать способны будут псалмопенье, Еще мертвые наши голоса Услышит не подвальное склепенье, А небо, хорошо иль ничего О мертвых и нагих, и об убитых И ведемами проклятых, того, Что зреть далось в терниями совитых Червовых кущах нам, не перенесть Вчерашним и грядущим небоборцам, Варварские музеи аще есть На свете этом, резвым стихотворцам Туда спешить быстрее нужно, там, Быть может, хоронители блажные Лелеют кисти наши и к щитам Тяжелым крепят бирки именные, И в сребро недокрошенных костей Глядятся, как черемы во зерцала, Гербовники временных повестей Листают, наша кровь им премерцала Единожды оттуда, блядей тще ль Сейчас терзает цвет ее укосный, В крысиную оне хотятся щель Завлечь бесценный светоч небоносный. Восчаяли мы верою святой Смертельное вино сиих разбавить, За то и рассчитаемся тщетой, Ошибку эту, Боже, не исправить. Приидет Демиург ли ко Отцу, Велит ли Тот оспаривать глумленье, Мы ж сетовать не будем, по венцу Всяк имеет, вот наше искупленье. Блаженствуют во лжи временщики, На балованье отданы свободы, Ко жертвенникам клонит кто штыки —- На смерть одну слагающие оды. Расплатятся еще за срам потех, Нет роз в гробах, не было и любови, Пускай виждят Колон, он полон тех Розариев, горевших вместо крови.

Мой вокзал — место встреч, расставаний. Поезда, поезда, электрички… Место слез, моих слез и мечтаний. Здесь не люди — погасшие спички. Мой вокзал — для души спасенье. Я живу, когда нет тебя рядом. Мы друг другу давно мученье. Жесткий стул, тишина, как ни странно… После ссор и твоих извинений, (К ним привыкнуть не так уж и сложно) Мой вокзал, без всяких сомнений, Тихий замок, в котором надежно. Этой ночью здесь так спокойно… Ты и злость твоя, к счастью, дома. Успокоюсь и сяду тихонько, Жесткий стул, тишина снова. Мне бы просто с тобой расстаться, Но куда я пойду? Все так сложно… Умоляешь с тобой остаться, Но с тобой уже быть невозможно. Мой вокзал — для души утешенье. Здесь таких как я немало. Каждый в нем находит спасенье. Жесткий стул, тишина — все, что надо.

Странно осознавать через полгода разрыва отношений с человеком и равнодушия к нему то, что ты начал его ненавидеть. И что особенно занятно, причина ненависти чётко осознаётся именно сейчас. А ведь полгода назад я ненавидеть просто не умела. "Благодарность" тому человеку — научил.