Блоги

Не заставляй себя любить! Мне ни к чему твои тревоги! Мне не нужны твои дороги, И нам с тобой вдвоем не быть. Твои глаза полны обмана И страсти жуткой, роковой. Ты проклят был самой судьбой — Твоя душа погибла рано! Оставь при мне мои мечты! Храни дурацкие стенанья! Любить других — твое призванье, И прожигать потом мосты! Уйди, забудь! Твои вокзалы В объятьях жмут твой чемодан. Мной поцелуй прощальный дан – Чтоб в твоем сердце было жало… Но не навек — на миг один, Чтоб было вспомнить — напоследок. Чтоб губ других оставить слепок И снова быть, как блудный сын. Ах, эти слезы… Горько, горько… Всего лишь дождь — не нужен зонт. Я устремляюсь в горизонт. Текила, водка… выпить… сколько?..

Яков Есепкин ЛОРЕЛЕЕ 1 Пока еще земная длится мука, В седой воде горит реальный свод, У жизни есть надмирная порука, Которую ничто не разорвет. И к вьющемуся золоту простора Сквозь требник черноблочной пустоты Сгоняет неизбежность приговора Последние тяжелые мечты. Накат небес, загробный жест Цирцеи И черный снег, поставленный сгорать Меж бездн столпом, —— чем ближе, тем страшнее Держаться за пяту и умирать. ΙΙ Днесь трагик перед взором Мельпомены Робеет, и клянут материки Не видевшие огнеликой сцены Чердачники, парчовые сверчки, Да на подмостках спят ученики Пред серебристым взором Мельпомены; Днесь листья попадаются в силки Кустов, а жизнь рождается из пены И к телу приколачивает явь, И в опере поют басами черти, И ты в душе оплаканной оставь Все, должно тлеть чему и после смерти. III Оставь, как оставляют навсегда В миру по смерти красной упованья, Теперь сочится мертвая вода Меж губ и ложно молвить дарованья Огонь и святость боле не велят, Пусть лгут еще певцы и словотворцы, Им славу падших ангелов сулят, А мы, Фауст, преложим разговорцы Пустые, хватит этого добра В изоческих юдолях, за надежды Оставленные дарствовать пора Черемников, ссеребренные вежды Потупим и зерцальницы в желти Свечной преидем благо, адской флоры Церковные боятся, но прости Сим юношам и старцам, Терпсихоры Иль Талии не знавшим, им одно Сияло богоданное светило, А мы и четверговое вино Пили, и благоденствовали, мило Нам это вспоминание, церковь За утварями свет подлунный прячет От регентов своих, лазурью кровь По требе не становится здесь, плачет О юноше Иуде весело Божественная Низа, льются вина В огнях превоплощенные, зело Балы, балы гремят, нам середина Земной и бренной жизни тех огней Свеченницы явила, в изголовье Оне стояли морно средь теней Юродствующих висельников, совье Полунощное уханье прияв За вечности символ, мы о порфирах Зерцала перешли, убогий нрав Главенствует в аду, на мглы гравирах Теснятся огнетечия химер, Альковные блудницы воздыхают О царственных томлениях, манер Искать ли здесь приличных, полыхают Басмовых свеч завитые круги, Чурные ворогини зло колдуют Над гущею кофейной, сим враги Духовные, в окарины и дуют, Иосифу сколь верить, без числа Кружащиеся нимфы, хороводниц Вниманием балуют ангела, Упавшие с небес высоких, сводниц Вокруг точатся мрачные чреды, Кого для панн сиреневых отыщут Оне теперь, нетеневой среды Тяжелые смуроды, лихо свищут Разбойные соловки тут и там, О Шервуде забудь попутно, рядом Пеют унывно ведемы, к хвостам Русалок льнутся черти, неким ядом, Живым пока неведомым, оне Их поят и лукавые скоринки Отсвечные в глазницах прячут, вне Кругов огнистых гои вечеринки, Померкнувшие фавны говорят На странном языке, мертвой латыни Сродни он, божевольные горят Порфировые донны, герцогини С кровавыми перстами веретен Барочные кружевницы на прочность Испытывают адскую, взметен К замковым сводам пламень, краткосрочность Горения желтушного ясна Гостям, текут хламидовые балы Фривольно, ядоносного вина Хватает рогоимным, а подвалы Еще хранят бургундские сорта, Клико с амонтильядо, совиньоны Кремлевские, арома разлита Вкруг свечниц золотящихся, шеньоны Лежат мелированные внутри Столешниц парфюмерных, примеряют Урочно их чермы и упыри, Личин замысловатость поверяют Гармонией чурной, еще таким Бывает редкий случай к верхотуре Земной явиться с миссией, каким Их огнем тлить, в перманентном гламуре Блистают дивно, Фауст, отличи Цесарок адских, те ж творят деянья Расчетливо, каморные ключи Гниют внизу, а шелки одеянья Запудривают бедные мозги Певцов, глядят на броши золотые И верно покупаются, ни зги В балах не видно, где теперь святые, Где требницы высокие, горят Одних черемных свечек средоточья, И чем царевны мертвых укорят Мужей иль женихов еще, височья Давно их в терни, серебром персты Порфировым и цинками увиты, Певцам бывает мало высоты, Но присно достает бесовской свиты Внимания и милости, от мук Сих баловней камен легко избавить, Реакция быстра на каждый звук Небесный, всуе черемам картавить Негоже, им дается за пример Хотя б и твой сюжетик, друг полночный, А дале тишина, узнай химер Меж пигалиц рождественских, урочный Для каждого готовится пролог Иль в требе мировой, иль с небесами Равенствующий, юности за слог Платить грешно, а святость голосами Барочных опер высится туда, Где быть и должно ей, но те пифии Свергают времена и города, Их узришь, в бесноватой дистрофии Никак не различить оскал тигриц, К прыжку вобравших когти, злобногласных Пантер черногорящих, дьяволиц Холодных, с адским замыслом согласных, Одну я мог узнать пред Рождеством, Сквозь хвои мишуру она глядела Из матового зеркала, с волхвом О чем-то говорила или пела По-своему, хрустальные шары, Сурьмой и златом вдоль перевитые, Тисненые глазурью, до поры Взирая, мигом очницы пустые Засим в меня вперила, жалость к ней Мне, друг мой, жизни стоила, однако Печаль не будем длить, еще огней Заздравных ждут нас течива, Лорнако, Итурея, Тоскана ль, Коктебель, Немало дивных местностей, где спрячут Нас мертвые камены, эту бель Височную легко узнать, восплачут Утопленные ангелы, тогда Явимся во серебре и порфирах, Нам в юности безумная Звезда Сияла, на амурах и зефирах Давно кресты прочатся, таковы Законы жизни, планов устроенье Влечет демонов, истинно правы Не знавшие бессмертия, троенье Свечное и патиновых зерцал Червницы зрим, Фауст, нас флорентийский Ждет красный пир, еще не премерцал Взор ангела Микеля, пусть витийский Горчит отравой бальною язык, Цыганские бароны бьют куферы Серебряные эти, но музык Боятся фьезоланские химеры И дервиши Себастии, певцы Лигурии и сирины Тосканы, Елику наши бойные венцы Сиим не по размерам, возалканы Одне мы, аще много в червной тьме Злоизбранных, стооких и безречных, По нашей всепорфировой сурьме Лишь смертников узнают неупречных.

Яков Есепкин Тени Лувра Инцест, кровосмешенье туч морозных, Днем олицетворяющих табу, Снег этот сотворило в далях зведных, Налистником толкнуло на борьбу. Воспомнишь ли иные декабрины И патину, и мраморность волны, Что нимфам ледяные окарины, Бессмертие плодят их ложесны. И все ж, хотя еще в сурьме кусты, Пусть здравствует он миг —— руда мороза, Средь эллинской порочной красоты Как есть неоклассическая роза. Смотри, печаль моя, на этот снег, Летицией звалась ты, а эллины Тебе иное б имя дали, нег Сандаловых не знала ты, маслины С оливками сторонне отцвели, Кустовья арабийские зачахли Теперь, со кипарисовой земли В тартариях желты зелени, прах ли Внизу не тот, иль гумус очерствел Без слез девичьих, даже иглы хвои Маньчжурской редки, зерна от плевел Нельзя и отделить, белы сувои Одне пред Новогодьем, потому Нас ангелы встречают всюду, вместе Мы ходим, розоимную сурьму Глядим, позднее к ангельской сиесте Урочно торопимся, до горы Волшебной далеко еще, но мерно Течет благое время, а пиры Нас ждут всегда, в досуге этом скверно Одно лишь обстоятельство, цветов Забыли мы аромат и названье, Снега сейчас, игольчатый готов Мороз ударить, неких волхвованье Снегурочек игрушечных, невест Раскрасных, принцев дымчатых мешает Ясней средоточиться, но Гефест Не дремлет и огни провозглашает Рождественские данностью, оне Горят уже вольготно, за снегами Опустится покой, в холодном сне Мы грезить будем, будем жемчугами Апрельскими, а, впрочем, для весны Сейчас уже не время, наш розарий Божественно прекрасен, взнесены Готические шпили в небо, парий И нищих амстердамских замечать Не велено опять, сии, быть может, Отосланы черемами, печать Призрачная на них, блажным поможет Их царе бедный, принцы нам глядят В сиреневые очи и принцессы, Юродивых браменники следят, Когда-то ад им стоил нощной мессы, А нынче заменить вождей чурных Сложней, чем выпить яду куфель в датском Неладном королевстве, теменных Отверстий мало здесь, коль на арбатском Капище ты не лег, красно Невы Граниты не испробовал на прочность, Волной не поперхнулся ли, увы, Хлебнул ее премало, беспорочность Свою лихим художникам явил, Жрецов постмодернизма озадачил Асбестовым ликовником, совил Терцины богонравно, преиначил Значенье духовидческих доктрин, Искусственности рамочной теченье, На страты глянул остро, окарин Кармных там не внимая, возвращенье Патин фламандских ложных не приял, Пастелей декадансных иль триолов Не узрел, хватит в Дании менял Вычурного искусства, чтоб монголов Тартарских дело честно завершить, В пенаты ехать вряд ли нам придется, Чем Гамбург плох, в Стокгольме согрешить Чермам их князь велел, еще найдется Ушам незвучный яд в тюльпанной мгле Голландии, в Париже восприимном, В любимой Христиании, земле Гамсуна или Бьернсона, в мздоимном Отечестве почто и умирать, Уж лучше европейские столицы Отравленно и замкнуто взирать, Блюдут оне вековые червницы И смерть здесь разве празднику сродни, Отечеству оставим ту скаредность, С какой оно чернило простыни Под нами, славских лиров очередность Споспешествуя водкою белить, Наушничая, службой у порока Верша судеб избранничество, лить Не будем и слезинки, но широка Дорога в ад и узкие пути В спасение, такое помнить нужно Хоть скаредным чинам, еще цвести Весной зеленям, явимся окружно И глянем на централы площадей, На сады ботанические, домы Искусств, библиотечницы вождей, Столичные подземки, где содомы Тлеющие мерещатся чермам, Оне сюда бывали с темью вхожи, И шлись мужи катками по умам, А сбили только черемные рожи, Наперсникам разврата ли нужны Мессии, плачь хотя, юдоль родная, Искали вечной странники весны, Зима одна виждится им свечная, Елику Новогодье впереди, Мы помнить жалких регентов не станем, Черемы, тех следи иль не следи, Орут пускай, как пурпурами грянем О мертвое серебро, на крови Церковь явим хорической ораве, Очнутся сами пастыри, лови Снег черный, ювенильность, мы не вправе Пенаты милой Родины судить, Высокое страшится тех удобиц, Какие присно ангелы следить Лишь могут, низких истин и усобиц Нам горько наблюденье, в стороне Достойней пребывать певцам, а оры Звучат и в храмах темных, не в цене Высотность, яко башни и затворы Пусты равно, туда ли собредем, Летиция, мы знаем только розы, А ведали иное, так грядем Вперед еще, не вспомним, так стрекозы Цезийские случайно приведут К оцветникам, им терпкие нектары Кружат больные головы, не ждут Пусть семеро единого, гектары Парафий светлых в зелени благой Опять огнем нисана возгорятся, Даруется Отечеству другой Избранник, ангелы пусть не корятся Охранные, нельзя беречь певца Нощного, в круге свеч его невеста, Не зрят местоблюстители венца О службе, очарованного места Не вспомнят и губители, самим Ужасен деспотии образ, роем Валькирии проносятся, томим Дождями Амстердам, каким героем Спасен он въяве будет, мы ж, опять Вторю, иродных нищих равнодушно Минуем, время катится ли вспять, А замки переносятся воздушно Туда, туда, за Родины порог, Внизу она дымится и алкает Геройства, паки вымощет чертог Костьми и мертвым сребром, отсекает Ее от крыши мира темноты Алмазная китана, башни эти В рубинах со кошмарной излиты Рябиновой крушницы, благо, нети Приемлют не такое, но парша И мраморную крошку разъедает, Блаженного Василия круша Соборствие, Кремль сказочно лядает, Чего еще не видел красный брук, Мертвых ли, концертирующих ведем, Иосиф, брат Блаженного, на крюк Сволочь успел себя, а мы уедем Далече из неверящей Москвы, Скелеты по шкафам пускай пылятся, Глядят за слогом нежные волхвы, Каким всенощно станем изъявляться, Нет правды и в сиренях золотых, Гадай на пятипалой, так браменный Уснет при смене, выглядит святых Какой-нибудь гишпанец современный, Обувкой тяжкостопной наградит, Шагай по брукованию, кареты Тебе ли ожидать, Нева рядит Свои, чурные также парапеты С колоннами ростральными в сурьму, Золоченную временем и кровью, Нет, горе и высокому уму, И святости, рождественской любовью Столь мило нам, Летиция, дышать В беззвездности, о розах серебриться, Лишь сребро не подводит, воскрешать Начнут и ангелкам благодариться С тобою будем, нынее балы Нас царственные ждут, следят филики За чермами, а знать ли похвалы В миру за святоборчество, но лики Не время днесь темнить, голодных треб Пел северный пиит благоуханность, Рождественский опреснок, белый хлеб Засим преломим, стоит недыханность И мессы амстердамской, и свечей Волшебной Христиании, а горы Досужные вспоем, когда грачей Увиждим на Вальпургиевку, хоры Полнощные зовут своех певцов, Стольницы снизу, грузные кувшины С клико барвенным выше, без венцов Узнают нас альфийские вершины, Туда спешим, где яства, свечи, тьма Игрушечная, елочная цедра, Порфировая зелень, сурема, Встречает нас Гортензия иль Федра, Благое Новогодье для благих, И мертвое серебро горьким зельям Да сладостным десертам в дорогих Розетницах идет, замковым кельям Пора гореть святошно и гореть, Веселию фаянсов расточаться О златности, одесным умереть Нельзя, а можно смерти наущаться.

или почему тут стало невыносимо. начнем с того, что в последнее время я открываю авторнет, нежно мной любимый, в основном— по привычке. почему— рассмотрим ниже. чтобы понять, почему он так нежно мной любим и почему меня бесит тот факт, что я открываю его по привычке, читателю необходимо знать: даря очень любит: читать, разводить авторов на диалог, и любит Ры, следовательно, это камень не в ее огород и даже не в огород Олега Игнатова, или в чей-нибудь еще. я не объективна. раньше все у меня получалось— и прочитать— легко! запросто! да сколько угодно!, и авторов на диалог развести, и все было отлично. но за последние два месяца все стало слишком сложно. во-первых, качество произведений. можно смело открывать все произведения недели— поэтического толка— брать по первой строчке от каждого, ставить их в любом— повторяю— в любом порядке!— и публиковать как свое. разницы— никакой. мельчаете, граждане авторы. во-вторых, и это, кстате, одно из самых печальных изменений среди авторов— они все стали неадекватными! ты им оставляешь коммент— и понеслась! они все как один творческие личности! сказал что-нибудь не так— все, сносят все произведения к такой-то матери, вон, как взрослый дядя— казалось бы— Зебр. третий пункт не менее удручающий. так как в списке произведений недели сплошная нечитабельная Джана, Яна или как там это оно зовут, я пользуюсь рыжим квадратом— это сложно, каждое пятое уже с моим комментом— или хожу по пятам за теми, кто уже что-то прокомментил из свежего. в первом случае наблюдается странная тенденция. если в моем комментарии прозвучит слово "нравится", завсегдатаи сайта тут же начнут коситься на меня и говорить: как тебе может нравится такая дрянь?! если я напишу "не нравится", я сам себе навру, потому что действительно всегда говорю то, что думаю, уж такая у меня беда, простите, что я есть в вашей инет-жизни и имею свое сраное мнение! рассматриваем второй случай. во втором случае с точностью может повториться ситуация, которую мы уже рассмотрели выше. либо же, я, заметив, как какой-нибудь до черта критик докапывается до произведения на уровне "мяса и костей", приплетая туда физику, математику, историю, религию, расстреливая к едрене фене у стены иносказательность, и— упаси меня Феб от этой оплошности!— попробую только указать на это, мне тут же приведут цитаты из моего коммента, чтобы я, ничтожный, понял не то, что я невнимательный, а в полной мере осознал свою ничтожность, косность ума и быстро решительно пошел вырывать себе язык. что я хочу этим сказать? ребята. я не поэт, я не гениальный комментатор, я не гений, я не претендую на истину в последней инстанции и так далее, я одно сплошное ходячее Не.НО: я имею право сказать что-нибудь, чтобы не ощущать себя "вышедшим из вашего лагеря"? имею. вот и говорю: с каких пор, граждане авторы, иносказательность, метафоры— пусть иногда и идиотские, обобщения (вроде слова "мы", под которое можно закатать всех, кто понял смысл произведения, а не только и исключительно население россии), прочие плюшки, свойственные поэзии, все вот это вот странное, выпадающее из общепринятых рамок написания статей— почему вдруг, внезапно, все это стало под опалой? почему мне НЕ МОЖЕТ НРАВИТСЯ сочетание звуков "з" и "р", повторяющееся почти в каждой строчке заведомо провального произведения? разве мы тут не должны отмечать хотя бы маленькие хорошие вещи у других людей, самосовершенствоваться и так далее? ну, и... в конце-то концов, мне бы хотелось просто спокойно почитать что-нибудь и иметь удовольствие высказать свое мнение, или порадоваться звуковому рисунку стиха, без гадкого ощущения себя государственным изменником.

2а грамма грусти запущу по вене возьму мобилу в руки, номер наверу возможно стихнет боль от откровений я знаю искренне люблю лаская взглядом твоё фото в интернете стучу по клавишам надеясь на ответ а кто нам за лювовь ответит? На утро это будет нежный бред на стену песни не закинешь потом неделю помолчишь в душе потом ко мне остынешь! Сотрёшь ту тонну смс давно с другим, меня не ценишь не вспоминаешь обо мне я знаю ты ему изменишь когда прийдет другой извне и все же грусть идёт по вене рассудок убивая мой нельзя забыть, но бога ради оставь мне вечный мой покой

запиши меня в сноведенья я смогу, я прорвусь! К сожеленью я запомню тебя милую запишу как робкую и красивую скажи, взгляни и просто вспомни кто были мы с тобой такой родной, до боли томной знакомой ласковой, ручной забудь! уже не огорчает рассвет ты встретишь в тишине пойми ты лишь одна такая родная, но уже другая...

мои стихи о вечном и личном и в этом мире безразличном снимая маски прохожу пока с рассудком я дружу а ты моё мировозренье скажи мне чьё же ты творенье твои рассказы в слух о боли мне душу точно раскололи не надо слёз твоих о мире слов совести в моей сатире не надо песен о любви я отпускаю, лишь живи нет, ты не думай так нам лучше пройти различною тропой ты станешь музой для другого я стану ангелом другой

скачать мп3 www.sunhome.ru/... Ляг на спину, закрой глаза и слушай мой голос и пусть каждое моё слово станет реальностью! Твоей реальностью. Просто внимательно слушай мой голос и следуй за ним своим сознанием! Ты можешь слышать только мой голос или отвлекаться изредка на посторонние мысли и снова мысленно возвращаться и слышать только мой голос или даже уснуть и если ты всё же случайно уснёшь, то просто проснёшься в нужное тебе время бодрым и отдохнувшим. Ты лежишь спокойно. Твоё тело расслаблено. Ты чувствуешь пальцы ног. Пальцы ног расслаблены. Ты чувствуешь икры ног. Икры ног расслаблены. Ты чувствуешь свои бёдра. Твои бёдра расслаблены. Ты чувствуешь ягодицы. Ягодицы расслаблены. Ты чувствуешь пальцы рук. Пальцы рук расслаблены. Ты чувствуешь кисти рук. Кисти рук расслаблены. Ты чувствуешь свои предплечья. Твои предплечья расслаблены. Ты чувствуешь плечи. Плечи расслаблены. Ты чувствуешь мышцы спины. Твоя спина расслаблена. Ты чувствуешь мышцы живота. Твой живот расслаблен. Ты чувствуешь свою грудь. Мышцы груди расслаблены. Ты чувствуешь свою шею. Твоя шея расслаблена. Ты чувствуешь своё лицо. Твоё лицо расслаблено. Ты чувствуешь свой язык. Язык расслаблен. Представь, что ты паришь в кристально чистом, прозрачном воздухе! Представь его объем! Представь его лёгкость! Всем своим телом ощути необычайную скорость воздушных потоков! Ты спокойно паришь в кристально чистом, прозрачном воздухе. Вокруг тебя лишь необъятный воздушный простор. Ты чувствуешь силу могучих ветров. Ты чувствуешь их необычайную скорость. Ты чувствуешь абсолютную свободу воздушных потоков. Ты ощущаешь лёгкую, чистую энергию быстрого ветра. Ты чувствуешь пальцы ног. Пальцы ног наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь икры ног. Икры ног наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь свои бёдра. Твои бёдра наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь ягодицы. Ягодицы наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь пальцы рук. Пальцы рук наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь кисти рук. Кисти рук наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь свои предплечья. Твои предплечья наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь плечи. Плечи наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь мышцы спины. Твоя спина наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь мышцы живота. Твой живот наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь свою грудь. Мышцы груди наполняются лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь свою шею. Твоя шея наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь своё лицо. Твоё лицо наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь свой язык. Язык наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты лежишь спокойно. Твоё тело наполняется лёгкой и чистой энергией быстрого ветра. Ты чувствуешь пальцы ног. Пальцы ног наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь икры ног. Икры ног наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь свои бёдра. Твои бёдра наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь ягодицы. Ягодицы наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь пальцы рук. Пальцы рук наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь кисти рук. Кисти рук наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь свои предплечья. Твои предплечья наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь плечи. Плечи наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь мышцы спины. Твоя спина наполнена силой могучего ветра. Ты чувствуешь мышцы живота. Твой живот наполнен силой могучего ветра. Ты чувствуешь свою грудь. Мышцы груди наполнены силой могучего ветра. Ты чувствуешь свою шею. Твоя шея наполнена силой могучего ветра. Ты чувствуешь своё лицо. Твоё лицо наполнено силой могучего ветра. Ты чувствуешь свой язык. Язык наполнен силой могучего ветра. Ты лежишь спокойно. Твоё тело наполнено силой могучего ветра. Ты чувствуешь пальцы ног. Пальцы ног лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь икры ног. Икры ног лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь свои бёдра. Твои бёдра лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь ягодицы. Ягодицы лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь пальцы рук. Пальцы рук лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь кисти рук. Кисти рук лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь свои предплечья. Твои предплечья лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь плечи. Плечи лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь мышцы спины. Твоя спина лёгкая как ветер, чистая как ветер. Ты чувствуешь мышцы живота. Твой живот лёгкий как ветер, чистый как ветер. Ты чувствуешь свою грудь. Мышцы груди лёгкие как ветер, чистые как ветер. Ты чувствуешь свою шею. Твоя шея лёгкая как ветер, чистая как ветер. Ты чувствуешь своё лицо. Твоё лицо лёгкое как ветер, чистое как ветер. Ты чувствуешь свой язык. Язык лёгкий как ветер, чистый как ветер. Ты лежишь спокойно. Твоё тело лёгкое как ветер, чистое как ветер. Ты чувствуешь своё тело. Твоё тело легче вольных ветров. Твоё тело чище вольных ветров. Твоё тело быстрее вольных ветров. Ты чувствуешь своё тело, живое человеческое тело наполненное энергией лёгкого, быстрого, чистого ветра. Ты человек. Ты человек, обладающий силой могучего вольного ветра. Ты лежишь спокойно. Ты чувствуешь своё тело. Твое тело спит. Ты чувствуешь своё тело. Твоё тело отдыхает. Ты чувствуешь своё тело. Твое тело расслаблено. Полежи спокойно ещё немного! Полежи так ещё чуть-чуть, а потом можешь встать! Встать бодрым и отдохнувшим или продолжать свой отдых столько, сколько тебе будет нужно, а потом спокойно встать, встать бодрым и отдохнувшим.

ты докозательство тепла и ласки, нежности и боли ты обессилила меня сотру я все твои пароли тепло твоеи руки не вечно а чувства вызывают страх любовь твоя бесчеловечна и только в сердце кавардак твои глаза зелёным блеском меня сразили наповал снимаю маску я в надежде окончить этот карновал ты докозательство тепла но всёже я сотру пароли

Яков Есепкин Тени Лувра Растительность меняет ипостась, И ряженые грубыми руками Крестьянку украшают, веселясь, Корой дубовой, листьями с цветами, И девственница сельская к ручью Бежит, к благоухающей поляне, Чтоб песнь могли хвалебную свою Пропеть живому дереву крестьяне. Безмолвствуя, на нивах и в садах Обильный урожай дарят благие Царицы, отражаются в водах С кострами рядом девушки нагие. Всей млечностью сверкают бедра их Сквозь дымную вечернюю завесу, Русалки волокут к реке одних Топить, а мертвых тащит нежить к лесу. Среди мохнатых рож лесовиков Взирает божество иль гений дуба На козни козлоногих мужиков, Стремящих в поселянок злые губы. Уж головы, как стонущий цветник, В крови сухой садовника затылок, К устам блажным, смеясь, сатир приник Ртом горьким и похожим на обмылок. Поверить чувство логикой конца Нельзя, столь космополис этот узок, Что кладезь бездны лавром близ лица Возрос, чуть холодя угольник блузок. Пугаясь, закрывая темный стыд, Теперь и не приветствуя поблажки, Красавицы смущают аонид, Расплющив белорозовые ляжки. В овине плодовитым будет скот, И радовать начнет цветенье риса, Блеск Троицы венчание влечет И яблоко горит в руке Париса. Гори, гори божественным огнем, Земные освещай юдоли, блага Сиянность эта праздничная, в нем Таится наркотическая влага Сандаловых деревьев, Елион Дает огоню мускус и граната Подземный аромат, и Аквилон Сверкает где-то рядом, аромата Нежнее и желанней вспомнить я Теперь не стану браться, неги дивной Забыть нельзя, колодная змея Иль змей, невинной Еве и наивной Свой искус предлагающий, они Лишь жалкого плодовия вбирали Гнилостную отраву кожей, мни Себя хоть искусителем, едва ли Возможно у Гекаты испросить Нектарное томленье, вина, хлебы Уже евхористические, пить Нектар облагороженный из Гебы Небесных кубков, яствия вкушать, Преломленные тенями святыми, Нет, это создается, чтоб решать Могли певцы с царями золотыми Вопросы и задачи, для мессий Оставленные мертвыми богами, Подвластные не времени, витий И книжных фарисеев берегами, Безбрежностью пугавшие, одне Астарты исчислители иль школы Какой-то авестийской жрицы, в сне Пророческом великие глаголы, Согласные и с кодом, и с ценой Знамения таинственного, знанья Частичного, увидеть могут, зной Теперь лиет Зефир, упоминанья О силах темных я б не допустил В ином контексте, зноя благодатность Навеяла сие, а Бог простил Такую очевидную невнятность Урочного письма, вино горит Сейчас в любом офорте, в червной фреске, Господь с учениками говорит, Я слышу речь Его, на арабеске Мистической является письма Лазурного таинство, но шифровый Еще неясен смысл, а сурема Кровавая точится, паки новый Теснят финифтью ангелы завет, Серебряною патиной обрезы Порфирные уравнивают, свет Лиется Богоданный, паки тезы Сознанье внять младое не спешит, Окармленные кровию, но вера Взрастает и привносится, вершит Судьбу Христос-мессия, наша эра Берет начало, ангелы блюдут Дарованные альфы и омеги, Апостолы на вечере восждут Червленого вина и Слова неги, И вот убойной кровию вино Становится, а кровь опять лиется В сосуд подвальный, буде решено, Так бысть сему, о серебре виется И царствует пусть Слово, исполать Предавшему и славившему, вечно Зиждительство такое, не пылать И агнцам без реченности, конечно Служение любое, но Ему Служить мертвым и нищим положенно, Елику мало крови, мы письму Своей добавим, всякое блаженно Деянье и томленье во Христе, Нет мертвых и живых, конец началу Тождествен, а на пурпурном листе Серебро наше руится, лекалу Порфировому равенствует мгла, Прелитая в тезаурисы, темы Не ведаем и слава тяжела, И Господи не скажет ныне, где мы, Куда глядеть сейчас и на кого, Ведет к благим ли зеленям дорога, Спасет живых ли это баловство, Зачтется ль откровение, у Бога Престольниц будем истинно стоять, Молчанье дорогого наше стоит, И в мире мы не тщились вопиять, И там реченье пусть не беспокоит Спасителя и Сына, велики Хождения, скупа вершинность цели Миражной, аще косные жалки, Так мы сие, но прочие ужели Честно возвысить ложию хотят Себя, а руки алчные скрывают, Вина ли им и хлебов, освятят Другие кровь четверга, пировают Другие пусть над хлебом и вином, Еще я помню праздников томленье Освеченных, каким волшебным сном Забыться, чтоб обрящить устремленье К звездам и небам, истинно молчать, Не речь опять с бесовскими шутами, Безмолвствовать, как в церковях кричать Начнут иродных толпы, и перстами Ссеребренными только на крови Зиждить хотя и суетные ямбы, А мало станет Господу любви, Креста и терний, кровью дифирамбы Пустые с Ледой вместе отчеркнуть, Летицией иль Цинтией, невестой Названной и успенной, окунуть В бессмертность и финифти за Авестой Навеки прежелтевшее перо, Свести багрицей тусклые виньеты Нисану бросить горнее тавро, Венчать ему надежней мраком светы, Чем нам дразнить рождественских гусей И выспренности тщиться прекословить, Довольно требы этой, не для сей Живой и мертвой ратницы лиловить Разорные муары, а вино, Дадим еще уроки фарисейству И скаредности, втуне снесено В погреб опять и присно, святодейству Обучены мы небом, геть, чермы, Коль праздники еще для вас не скрыты, Нести сюда начинье, от чумы Беречься чурной будем, лазуриты Пускай себе мелованно горят, Звучания и эхо умножают, Нас ангелы одесные узрят, Недаром Богоимные стяжают И глорию, и лавры, волшебства Законы им астрийские знакомы, Облечь языки мертвые, слова Никчемные в порфировые громы И молнии, в тезаурисный чад Кадящийся они еще сумеют, Напудрить их слегка и на парад Небесный ли, гранатовый, сколь млеют От выспренних созвучий бредники Аидовские, полные проказы И жабьих изумрудов, ввесть полки Ямбические, пурпурные стразы Прелив на колонтитулы, гуашь С финифтью вычурною верх линеек Огранных снарядив, таким не дашь Забыться меж пульсирующих змеек Летейских, во сребристых неводах, Свечном ли обрамлении карминном, С бессмертием бумага не в ладах, Но есть иные области, о винном Церковном аромате будем тлесть Еще мы неоднажды, вспоминанья Нас пленные не бросят, паки есть Визитницы иные, где признанья Теперь и вечно ждут невесты, лад Оне внимают стройный и высокий, Алкают не сиреневых рулад, А песней наших траурных, стоокий Хромовник не страшит их, не ему Царевен обучать и мироволить, Нас девы дожидаются, сему Воспомниться, духовников неволить Посмеет разве иродный плакун, Черемная окарина, гарпия Тартарская, за праздничный канун Содвинем кубки разом, Еремия, Дионис и сиречный Златоуст, Нам некому сейчас зело перечить, Сад Капреи отцвел, Елеон пуст, Архангелы молчат, блажным ли речить, Когда налились кровью словари, Немеют посвященные, о чаде Нечистые слагают попурри Юродствующих, это ль в дивном саде Останется для праздничных теней, Мы Ирода еще представим деткам Успенным и сукровицу сеней Затеплим винной аурой, серветкам Кровавым доверяйте, други, то Серебро, с воском литое по смерти Из белых наших амфор, их никто Не выбиет, ни бражники, ни черти.

мой брат-близнец против человеческой эко-системы, выходящих из подполья, лезущих на волю мыслей и противоречий. мой брат-близнец ограничен стекольной рамой, статичной отравой врывается в мою жизнь с дырою в щеке, из которой торчит нога тумана и шевелит мутными пальцами. мой брат-близнец совсем не солдат, он даже, пожалуй, этому рад, ведь он против участия без оппонента в самых различных дуэлях. ну и правильно, ведь он статичнее самых статичных предметов, если я отвернусь, наши взгляды никогда не встретятся, не произойдет сбоя в моем кровяном заводике, не сломается пара шестеренок в моей голове, ведь, когда наши взгляды встретятся, (знать бы еще, когда именно, да и где), что-то странное займет свою нишу, и что-то в том, что я каждый день вижу, попросту поломается. навсегда. но мой брат близнец никогда и ни в чем не раскаивается. мой брат-близнец- концентрация всевозможного обмана.

Я еще совсем юна, не по годам печальные глаза. Проснувшись как-то рано утром вдруг понимаешь ревность из нутри сжирает, трепещется исколотое сердце, разлука душу вынимает и заглянув в нее, по свойски возьмет и плюнет огненной слюной. Безмолвная обида,вдруг отразится на лице и в тот же миг разрежит плоть твою на части. И только одиночество прийдя взберется словно кошка на окно и свесив ноги, уставшим взглядом взглянет на огни ночные и тихо молвило реванш

Дню 12 апреля 1961 года Всё было иначе в том славном апреле: Там пристальней звёзды на Землю смотрели, И гордое Солнце на дочь-синеглазку Добрей излучало горячую ласку. И даже ревнивые Марс и Венера Слегка прояснили свои атмосферы — Чтоб, видеть, как вырвется в Космос землянин По имени звонкому Юрий Гагарин! 12.04.2011

я привык называть тебя личной! Злой, робкой и истеричной, кратким отдыхом или работой своей самой главной заботой личным демоном или принцессой возможностью, слабостью стессом! И пред рассветом тебя вспоминаю, вуркая тихо глаза открываю...

Яков Есепкин Порфировые сильфиды Образный только свет нас призовет. И звезды воспылают нелюбовью К свергателям всебожеских высот, Их выспреннему всуе богословью. Веками ложь непросто отличить От истины высокой, солидарность Являя обоюдную, учить Брались толпу мессия и бездарность, Сказители тождествовали им, Но черни с властным родом ненавистен Певец любой, зиждительствам благим, Чей умысел открыто бескорыстен, Один дарован временем удел, Одни судьбой подобраны вериги, Из царствований множества и дел Слагаются магические книги. Не чаяний приветствует народ Спасительную требу, но коварства Всеядного гниющий чает плод, В том прочие мирского государства. А веры крепость иродам страшна, Поэтому ль живого страстотерпца Бытийностью доказана вина, Векам оставит он лишь пламень сердца. И нынее, Лукреций, посмотри, Причастность есть царица доказательств, Участвовал, тогда не говори О Бруте и сакральности предательств. Тем был убит взыскующий Гамлет, Предательства нашедший и обмана Мистические связи, тем валет Снедает дам пикового романа. Велик изменой черною всегда Скупой на подаяния властитель, Величию сопутствует нужда В свидетельствах и праздный нужен зритель. Чернь горькая внимает суете, Скрывающейся ложи и пороку, Плодя себеподобных в нищете, К иному не готовая уроку. Засим отраву красную разлив По лядвиям чернильниц легковесных, Выводит время свой императив Софистики и чаяний словесных. Они ли стоят червных наших свеч, За сими вечность патиною тлится, Мы розовые лилии о плеч Крушне явим и смысл определится. Как истинно уродцев обелить, Одним, скорее, адовым уголем Разметить можно их и разделить, Чтоб лучше доустраивался голем. Бессмертия певец не избежал, А чашу не восполнил кровотечьем, Соперстием ее не удержал, Претлил язык лукавым велеречьем. Божись теперь, Ирод-золотоуст, Сверяй труды каратом и отвесом, Молитвенник бери, елико пуст Изборник, недочитанный Зевесом. Неправие свое осознают, С любовию встречаясь, бесов теми, Пускай еще летают и пеют, Хмелятся и юродствуют над всеми. Почто святые веровали им, Сердца губили мороком литаний, Во лжи юдоль, теперь дано другим Дослушать смутный хор соборований. Ответствовать за что нам, а беды Не выместить и там, где блещут нети, Гнилую кровь, давай, сейчас в сады Понурые вольем, в деревья эти. Пусть глухо наливаются они Смертельной четверговою отравой, Злочерную листву клеймят огни Пред падью отраженной и лукавой. Сама ведь ты судьбы хотела сей, Глаголы берегла для переписки С архангелами, вот и лицезрей, Как ищут Вии нас и Василиски. Блаженные не ведают о том, Морочны сколь посмертные лобзанья, Над басмовым твоим успенным ртом Не вздох парит, но призрак истязанья. Нам в гребневой сурьме не возлежать, Быть может, за распятие мечтами Позволит Бог, прощаясь, руки сжать Кровавобелоснежными перстами.

Баст святая, какая ж это эйфория, общаться с человеком, который оказался действительно тем, кем представился... И который реально рад тебе. И готов отдавать тебе очень важное — своё время и внимание. Как же хорошо. Чертовски хорошо.

сделав два шага сегодня по улице, я понял: все не может быть хорошо. и осознание это впивается в мою кожу, попадает внутрь и вытекает из глаза в конечном результате тоненьким ручейком

Яков Есепкин Порфировые сильфиды Помимо снега, врезанного в рунь, Помимо вод небесного прилива Ничто здесь не сохранно, вновь июнь Поманит вечность роскошью порыва. Весна, весна, легко тебе гореть Над куполами, в мороке простора, Сердец еще нетронутую треть Клеймить сусальным золотом собора. Иные в небесах мечты парят, Другая юность в нети улетает, Висячие сады пускай дарят Листы ей, кои Цинтия читает. А мы пойдем по темным царствиям Скитаться, по истерзанным равнинам, Юродно бить поклоны остриям     Крестов и звезд, опущенных раввинам. Как в жертвенники Пирра, в тьмы корвет, Вонзятся в купол славы снеговеи, И новых поколений палый цвет Окрасит кровью вербные аллеи. Пойдем, нас в этом сумрачном лесу, Какой теперь зовется Циминийским, Ждут фурии чурные, донесу К читателю, ристалищем боснийским, Скандалом в государственных кругах, Затмивших круги дантовского ада Иль сменой фаворитов на бегах У Фрэнсиса, а то (веков награда) Известием из Рима о суде Над орденом невольных тамплиеров, Точней, об оправданьи их, нигде Святее нет суда для землемеров И каменщиков тайных, славы лож Масонских не ронявших без причины, Чем в славном Ватикане, надо все ж Сужденье прояснить, зане личины Иные и известных помрачней Терзают без того воображенье Читательское, треба наших дней Порой такое голоса луженье, Уныло вопиющего в нощи Пустой и беспросветной заявляет, Картин (их в каталогах не ищи) Мистических такое выделяет Порой средоточенье, что ей-ей, Уместней разобраться в апокрифах Времен средневековых иль полей Элизиумных, рдеющих о грифах, Слетающихся тучах воронья, Посланников аидовского царства И вестников его, еще жнивья, Винцентом печатленного, дикарства Засеявших, итак, скорей туда, Читатель дорогой, где нас черемы Извечно ждали, где с огнем следа Не сыщешь человеческого, темы Рассказа не меняя, устремим Свои благие тени, а собранье Прекраснейшее буде утомим, Тотчас замолкнем, скопище баранье, Увы, предолго зреть нам довелось, Пергаменты козлиные и рожи С рогами извитыми (извилось В них вервие само, которым ложи Патиновые с ангельских времен Опутывали слабых или сильных Мирвольным духом, их синедрион Достойно в описаниях сервильных Оценивал), те роги и самих Носителей отличий адоемных Сейчас еще я вижу, теми их Числом нельзя уменьшить, из проемных Глядят себе отверстий, а двери Захлопнуть не могу я, чрез сокрытья, Чрез стены лезть начнутся и, смотри, Пролезут мраморные перекрытья, Пускай уж лучше рядом усидят, Их жаловать не нужно, а восковье Сих масок зримо, пьют ли и ядят, Морочное сиих средневековье Мы сами проходили, днесь призрак За призраком эпохи синодальной Глядит и наблюдает, рыбий зрак Из Таврии какой-нибудь миндальной Мерцал и мне, а ныне средь иных Собраний забывая гримы эти, Грозящие ристалищ неземных Ложию оскорбить святые нети, Я истинно ликую, пусть оне, Адские переидя середины, Калятся на божественном огне, В червице мелованные блядины Теряют перманенты, восковой Маскир свой чуроносный расточают, Оскал доселе беломеловой Сочернивая, внове изучают Рифмованного слова благодать, Дивятся, елико сие возможно В сиреневых архивах пропадать, Удваивать и множить осторожно Искусственный путрамент, картотек Гофрированных кукол восхищенью Честному наущать, библиотек Избранниц к достохвальному ученью Вести и подвигать, и зреть еще, Как в томы эти Герберт Аврилакский Глядит с архивниц, паки горячо Сирени выдыхает, огонь флаккский Приветствует и пламена других Пылающих одесно духочеев, Уверенней парфюмов дорогих Аромат источающих, ручеев Сиих благоуханную сурьму Пиет, не напиется вместе с нами, Всесладостно и горькому уму Бывает наслажденье теми снами, Какие навеваются всегда Безумцами высокими, именных Их теней роковая череда, Смотри, из областей благословенных Движится и течет, вижди и ты, Читатель милый, эти облемовки Чудесные, бежавшие тщеты, Горящие о Слове, черемовки Тщетно алкают виждений таких Ссеребренными жалами достигнуть, Нет лессиров хотя диавольских Теперь, чтоб выше лядвий им напрыгнуть, В былом очнуться, снова затеплить Слезою мракобесные свечницы, Начать гнилочерновие белить Души бесовской, через оконницы Стремиться в духодарческий притвор, Лукавое хоть Данта описанье Грешников и чудовиц, мерзкий ор С правдивостию схожий, нависанье Черемных теней в сребре, на гвоздях Точащихся превешенных, горящих Юродно тлеться будет, о блядях Пока довольно, впрочем, настоящих И стоящих литургий красных свеч Давай претлеем, друг и брат, патины, Китановый оставим аду меч, А с Дантом за родные палестины Идя иль с духоборником другим, Давай уже разборчивее будем В подборе вечных спутников, нагим И мертвым, аще только не забудем Скитания надмирные свои, Мученья без участности и крова, Медовые отдарим кути, Пылания зиждительного Слова, Нагим и мертвым, проклятым гурмой Увечной и неправой, порицанью Отверженным, по скрытой винтовой Лестнице, не доступной сомерцанью, Опущенным в подвалы и засим Каким-то ядоморным и дешевым Отравленным вином, неугасим Творительства огонь, героям новым Даруются пылание и честь, И требнический дух миссионерства, Нельзя их также времени учесть, Хоть черемные эти изуверства Продлятся, вспомнил снова их, но мне, Я верю, извинит читатель это, Мы, право, забываем о зерне, Путем идти каким, пока воздето Над нами знамя славное камен, А те, смотри, уж Майгеля-барона, Червонка их возьми, к себе взамен Эркюля тщат, горись, эпоха она, Безумствия черемниц в серебре, Желтушек празднословных ли невинный Угар преизливай, в осенебре Палатном расточительствуй зловинный Сим близкий аромат, свечей витых, Кровавою тесьмой, резной каемкой, Сведенной по извивам золотых Их маковок вдоль черственности ломкой Краев узорных с крыльями синиц, С тенями, подобающими замков Барочных украшеньям, чаровниц Пленявших картотечных, тех обрамков Картин дорогоценных мы равно Во аде не уроним и не бросим, Цимнийский сумрак червится давно, Его и свечным течивом оросим.

зима нежданчиком ворвется в мой апрель, как невписавшийся в поворот горе-водитель въезжает в витрину ближайшего магазина, на улицу выбегают безликие люди с метлами, вид гомо сапиенс, класс дворники, и там, где несколько секунд назад лежал белый снег, появится темный асфальт. результат налицо. при какой температуре замерзает вода? плюс два, минус два? с неба падает снег, на асфальте он тает, зима с подогревом в два-три лишних градуса. доставляет

Первым, что я почувствовал, была боль. Тупая боль в затылке, как будто по голове ударили чем-то тяжёлым. Потом я понял, что лежу в не очень удобном положении — на боку со скрученными за спиной руками. Осторожно пошевелил пальцами, ощутил кожей обматывающий запястья скотч. Попытался сесть, но не смог — лодыжки тоже были скручены, настолько крепко, что это даже было немного больно. -Лежи спокойно, — раздался голос. Я попытался повертеть головой, чтобы увидеть говорящего, но движение отозвалось вспышкой боли где-то в глубине мозга, с губ непроизвольно сорвался тихий стон. — Что происходит? — полушёпотом спросил я. — Неужели у тебя от падения отбило память? — Вроде нет… — я закрыл глаза и усилием воли вызвал картину. Что было? Да вроде ничего. Стоял на кухне, разогревал обед, услышал какой-то шорох, но не успел обернуться — а потом боль в шее и темнота. Больше ничего. Захотел потрогать шею, но скотч не позволил даже приподнять руку. — Плита… — Я выключила, не беспокойся за это. Это глупо. Я прихожу в себя связанный и спрашиваю про плиту. Хорошо головой ударился, однако… Разве не нужно по идее звать на помощь? Хотя какой смысл, в доме я один, а соседи далековато живут, не услышат. — Я…ты кто? — слова никак не хотели складываться в связные предложения. — Ммм…а по голосу узнать? — Башка трещит, не могу… — Ну ладно… — меня приподняли и перевернули. — Я…Яна??? Что ты здесь делаешь??? Ничего не понимаю. Это она меня нашла тут, или она же вырубила меня и связала? — Сейчас стою да на тебя смотрю, — ответила она. — Это ты всё это сделала? — Да. Я не нашёлся, что ответить. Страх подкатил к горлу. Я рывком попытался встать, у меня это почти вышло, но в следующую секунду удар встретил меня в лицо. Удар не был сильным, но достаточным, чтобы я снова откинулся на край дивана. — Спокойно лежи, — холодно сказала Яна. — А то хуже будет. — Ты… — дыхание перехватывало, и каждое слово давалось мне с трудом. — Как ты меня вырубила? — Элементарно, — она подкинула мобильник и поймала его. — Электрошокер. И по виду не отличишь от телефона… — А как ты зашла в дом? Закрыто же! (Ну не могла же она перелезть через двухметровый забор, или всё-таки?) — Тоже очень просто, — что-то блеснуло серебром у неё в руке. — Наматываем фольгу на шпильку и вперёд. Если замок простой и руки растут откуда надо — несложно будет. Я почувствовал, как капелька холодного пота скатывается по лбу и щекочет ухо. И одновременно я начинал дрожать. Что происходит? И что со мной будет? Почему я ничего не могу сделать? — Что…что тебе от меня нужно? Её лицо неожиданно смягчилось. — Не знаю. — Не знаешь??? Ты вырубаешь меня, связываешь, а потом говоришь, что не знаешь, зачем это делаешь??? — Нет, я не знаю. Я глубоко вздохнул. Успокойся, Даня. Успокойся. Надо взять ситуацию в свои руки. — Может тогда развяжешь меня, — я старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее, но голос всё равно дрожал, — и мы забудем про всё это? — Нет, — сжала губы Яна. — Но почему? — Должно же быть хоть что-то в этом… Я закусил губу. Как я ни пытался успокоиться, меня трясло. Ещё и зарыдать тут на месте не хватало. — И что же ты будешь делать? Она села рядом со мной, опёрлась локтем мне на грудь, другой рукой погладила по щеке, всё время грустно улыбаясь. — Этого я тоже не знаю. — Ну как же так, Яна? — А у тебя разве никогда так не бывало, что тебе чего-то хочется, а объяснить зачем не можешь? Я промолчал. — Вот у меня сейчас так. У Яны глаза непонятного цвета. И серого оттенок, и карего, и зелёного. И зрачки разные. Неужели она нетрезвая? Но вроде бы алкоголем не пахнет. — Но зачем тогда надо было так делать? Если тебе что-то нужно, ты могла бы просто так попросить. — Чего мне нужно, того ты не дашь, — грустно ответила она и отвела взгляд. — А силой не возьмёшь… Несколько секунд было тихо, я только ощущал, как трясёт моё тело. — Но почему бы тебе не ра… — Я была у психиатра, — оборвала она меня. — Эм…и? — Всё очень серьёзно… — вздохнула она. — Сказал прийти завтра на приём, будет уже всё точно исследовать. Подозрения сразу на несколько расстройств и затяжную депрессию. — Но тогда надо лечиться, Яна, — в какой-то момент волнение за неё стало слишком сильным, и я забыл, что лежу связанный в полной власти другого человека. — Нет, — она покачала головой. — Почему? — Слишком поздно. — Почему ты так решила? — Потому что слишком много времени прошло. Молчание. — Нужно было начинать сразу, — медленно сказала она. — Когда всё только началось, в детстве. Но что мне говорили, когда я ко всем лезла и ныла, что мне плохо? «Отстань, иди делай уроки, я тебя накажу, если ты не перестанешь мне мешать». Кто воспринимает детей всерьёз? — Но ведь ты уже не ребёнок. — Может быть. Не знаю. Можно и в сорок оставаться в душе ребёнком, а мне всего-то двадцать, — усмехнулась она. — Но ведь меня так и не воспринимали всерьёз. Когда стала подростком, правда, уже слушали, но отмахивались всё равно — говорили, что это всё возрастное и скоро пройдёт. Ты же это немного видел даже, как я звонила по телефонам доверия, писала письма психологам из журналов, потом ещё во всякие клубы поддержки обращалась…но везде одно и то же…как вариант советовали уйти в религию, но это я пробовала, ты знаешь. Яна всхлипнула. — А потом появился ты… Я почувствовал дурноту. — Единственный человек, который воспринимал меня всерьёз. Ты же мне и нашёл хорошего психолога, который смог немного помочь, правда, слишком мало. Выслушивал всё моё нытьё… Хотя я делала то же самое, ты ведь был почти таким же, тоже плохо себя чувствовал и тоже никто тебя не слушал. Вот только ты смог это перерасти, а я так и застряла… Она закусила губу и сжала одну руку другой. — И я в тебя влюбилась… Ну логично же, да? Самый близкий человек, и я тебе, кажется, тоже была близка. Вот только не как девушка… Смешно так… Я ведь и раньше была влюблена, всегда невзаимно, всегда всё время ждала, когда чувства пройдут, и даже мысли о каких-то отношениях не возникало… А в этот раз захотела. В общем-то нормальное желание вроде, ведь так? Только и на этот раз не повезло, я была для тебя только другом. И расходиться ты не хотел, говорил, что я помогаю тебе как никто, что всё наладится… Я год потом себя уговаривала, что надолго чувства не затянутся, ждала, что закончится. А потом совсем плохо стало. Приступы пошли, когда я на тебя орала, говорила, что ты во всём виноват. Вспоминать не хочется даже. Да и зачем я тебе это говорю, ты ведь и так всё знаешь… Она снова обернулась ко мне и начала гладить меня по волосам, еле касаясь их. — Я так надеялась… Что может хоть через год… Хоть через два ты наконец на меня посмотришь… А теперь четыре года прошло. Мне больше не на что надеяться. — Я…я ведь говорил, Яна. Тебе нужен другой парень, он бы тебя отвлёк от меня… — На меня за всю мою жизнь ни один парень не посмотрел. Даже когда я пыталась привлечь внимание. Неоткуда мне его взять. — Ты ещё ещё молода, зачем отчаяиваться… — Я просто устала, понимаешь? Не понимаю, зачем я тебе это говорю, ты ведь и так всё знаешь… — она прикрыла глаза. — Сколько раз я мечтала об этом моменте. Хотела, чтобы ты достался мне хотя бы ненадолго. О чём только ни думала, всё-таки посадить женщину у нас за изнасилование не могут… Страх накатил новой волной. Неужели она собирается… — А теперь понимаю, что ничего я сделать не могу. Если парень не получает никакого удовольствия, то и девушке ничего не будет, как ни пытаться… — Яна… — я нервно сглотнул. — Я ни в чём тебя не виню…но прошу, выпусти меня, пожалуйста… — А зря ты так. Лучше бы ты меня возненавидел уже тогда и прогнал бы. А так я всё портила и порчу своей любовью… — Яна… — Пойми… Я больна. И всё это запущено. Да, можно лечиться, но надо понимать, зачем. Мне незачем… Я устала мучить и себя и тебя, устала пытаться что-то изменить, устала ждать перемен… Говоря это, она наклонилась ко мне совсем близко, настолько, что я ощутил её тёплое дыхание на лице. Я невольно дёрнулся, ещё и этого не хватало. — Да ты не бойся, — она улыбнулась. — Никогда не целовалась, думаю, начинать уже поздно… Успокойся, я ничего с тобой не сделаю. — Тогда зачем ты всё это делаешь? — Не знаю… Может по привычке? Всё надеюсь, что моё нытьё выслушают. — Я всегда тебя слушал…всегда пытался тебе помочь… -Спасибо тебе за это. Но я всё это испортила. Хотя и не знаю, что я могла сделать, чтобы всё не закончилось так… Она отстранилась от меня, я облегчённо вздохнул. — Хочу просто сказать тебе напоследок одну вещь, Даня. Может, что-то хорошее я тебе действительно приносила. Но это уже не перекрывает плохого. Тебе нужно найти нового друга. — Но… — Именно так! Незаменимых людей не бывает. Первое время будет тяжело, но если ты не будешь себя винить — а делать тебе этого не стоит, ведь ты сделал всё, что мог, чтобы вытащить меня — тогда это пройдёт. И да, друг должен быть твоего же пола. Не наступай на те же грабли. — Яна… Послышался звук ключей. Должен был прийти отец. Яна вздохнула и подошла к двери. — Пора… Не вини себя. Она выскользнула в коридор. Отец возился с ключами и ругался — уж не знаю, не заложила ли она чего-то в замок? Я попытался высвободиться, я уже не чувствовал ног, но скотч не ослабевал. Вот здорово же будет, когда отец зайдёт и увидит меня в таком виде. Как всё это объяснять? — Даня, что с замком? — звук шагов послышался в коридоре. Я напрягся и сделал последнюю попытку хотя бы немного ослабить путы. В этот же момент на кухне послышался оглушительный, холодящий кровь вопль. Он продолжался совсем недолго, секунд пять, затем всё затихло. — Что это такое??? — заорал отец на кухне. — Даня, что это!!! — Пап, я в гостиной, — закричать не получилось, голос был слабым и писклявым, я даже испугался его. — Я не могу подойти! — Оторвись от машины и иди сюда!!! — Я…я правда не могу. Я…я связан!