Блоги

сменить номер. распахнуть души покровы, исправить ошибки прошлого, настоящего, будущего, солнца, луны, неба, всех, кого знал и всех, кого среди друзей отродясь не было, пятого, десятого, жертв чужого распятия, расшестия и разбитого, сведенного с ума и преданного, озадаченного, покалеченного, солнцем обгаженного, ветром умытого. снять бы со всех оковы сна, а потом со спокойной душой, чтобы все вновь по новой, чтобы никто не узнал. сменить номер...

у меня здесь ничего не вышло. прошлое не вернется ко мне, нет ,нет, прошлое не стучит в мою облезлую старую дверь, о нет! сколько бы я ни извел деревьев, превращенных в листы бумаги, и жертв чернильных камней, тех, что так похожи на кляксы, ничего не изменится. у меня никогда не получится стать чем-то большим, чем мои слова, чем-то более ярким, чем книжный персонаж. ничто не отнимет мои песочные часики, они висят в моей грудной клетке, вращаются против часовой стрелки, заменяют мое сердце (давно намотали на свой перешеек), исполняют роль текущего положения вещей. когда я встречаю кого-то из тех ,к кому ехал в этот город, они меняют свое положение (вверх-вниз) чаще, чем в одну-две секунды. у меня здесь ничего не вышло (можно плакать) никогда не смогу стать больше, чем человеком (можно смеяться) наверное, мне просто хватит слушать истории о тех, кого я знаю в лицо.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот восемнадцатый опус Паки ангелам в небе летать, Паки нам во канавы глядеться, Будем желтые звезды считать, И куда еще мертвым подеться. И приидут опять вещуны Соглядать вифлеемские нети, Днесь и кущи земные темны, А трилистия горше соцвети. Только вспыхнет блажная Звезда, Ангелочки презрят убиенных, Мы о золоте выйдем тогда Из всенощных садов недотленных. Шестьсот девятнадцатый опус Бросят ангелы красный жасмин Во отверстые нашии гробы, Вспламенеется горний кармин Ярче золота ангельской пробы. Как распятия наши горят И цветами блажные дивятся, Пусть чудесно тогда говорят Ангелки и в жасмине резвятся. А приидут со персти купцы И вопросят: зачем он алеет, Мы кровавые снимем венцы, Зрите цветность — се кровию тлеет.

с каждым порывом ветра, с каждым взятым аккордом, куда-то закидывает меня, куда-то меня засовывает, словом, "я" скукоживается, прячется, исчезает, я люблю слушать не-блондина где-то внутри меня, я люблю слушаться своего не-блондина, того, кто остался где-то внутри того, что привычно откликается на слово "я", но с каждым порывом ветра, и с каждым клавишным кликом, я становлюсь все меньше, а ты становишься больше, как будто бы, словно, чаще, еще вот-вот — и меня не станет, конец моему не-блондину, тому, кто бывал мной раньше.

сегодня мне приснилось, что я- налитая до краев чаша, того и гляди все расплескаю, не дойдя до кровати. и так и не смогу не попасть в загребущие лапы очередного безумного ученого. он поймает меня, решит, что я —то, что ему нужно. решение всех проблем. сделает из меня эликсир или лекарство в таблетках, а может, и в пузырьке, напишет рецепт, противопоказания, инструкцию по применению со словами: принимать орально, то бишь через рот, и вот, пока весь мир меня жрет, в четыре часа утра я проснусь в своей насквозь сухой постели, будучи ночью принятым внутрь— как написано, через рот.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот шестнадцатый опус Это белые розы горят, А иных и не зрети успенным, О любови ль оне говорят, Исполать огоням яснопенным. Мы шиповник Христу принесем, Яко розочек нам пожалели, И расскажем Ему обо всем, Как во трауре нощном истлели. В палом цвете блеснутся шипы, Мертвым боли никто не содеет, Перевил тот шиповник столпы – Днесь над каждым он тягостно рдеет. Шестьсот семнадцатый опус Яснобелый жасмин исцветет И багряный шиповник доспеет, И Господь ко святым нас пречтет, Всяк тогда лишь одесно успеет. Золотые веночки сберем, Розы чермные выкрасим кровью, Яко истинно мы не умрем, Поклонимся хотя бы шиповью. И сиим ли цветы оплетать, Станут певчими книжники зваться, Так и будемся нощно летать, Во кровавом соцвете взвиваться.

наблюдения за день клокочут в горле, все детские мультики строятся на отношениях с противоположным полом, чайник кипит ровно 4 минуты, а кофе пьется исключительно за разговором. казалось бы, созидание— процесс увлекательный, но для меня почему-то разрушительный, западающие клавиши не являются альтернативой, а еще хочется резко стать пострашнее на пару-тройку градусов исключительно только на улице, я отказываюсь ходить в гости, хотя спать стало страшнее в два-три раза- возвращение из сна в реальность равносильно похмелью и привыканию к какой-нибудь заразе вроде алкоголя или сигарет, а может, чего-нибудь похуже, вроде Мадоки, но это не имеет никакого отношения к делу, ведь я— всего лишь случайный набор, все думают, что мелких маленьких клеточек, а я утверждаю— набор букв на черной клавиатуре.

рожденный без пятнадцати двенадцать, похожий на пятнышки слов, помеченный моей кровью, будь здоров, будь здоров! и давай, иди, давай же, иди, приведи ко мне господи, или же не приведи господи, или же... впрочем, иди, иди, иди за серебряной или же за длинной рукой, иди и приведи ко мне что-то, за что мне платить придется собой или чем-то более дорогим, чем было, есть или будет у меня, впрочем, я давно уже ни о чем не мечтаю, собираю себя по кусочкам- как известно, буковка "Я" вполне себе собирательный образ.

Любви порой мне не хватает, Когда тебя я вижу-сердце тает. Скажи привет ,скажи люблю, Чтобы жизнь осмыслить всю мою, Чтоб только ты со мной в рай, Иди и крылья расправляй, Лети вперед, лети к закату Ведь большего мне и не надо Прости меня за эти строки И чувств нежнейшие пороки.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот четырнадцатый опус Пожалеют Христу васильков, Юровые цветы переимут, Всекровавых тогда лепестков Отберем, яко тени их взнимут. Не соити за мрачный Аид, Мы огонь излили на церкови, Укорять ли жалких аонид – Преалкайте обрядовой крови. А не хватится немощных сил, Голубые цвета расточатся, Чернь явим, только б Он вопросил: Где кровавые чада влачатся. Шестьсот пятнадцатый опус Чермной краски июнь перельет И деревия станутся красны, И шиповье багрянец увьет, Яко вретища наши закрасны. И почто во садах жития Мы смарагды Христосу копили, Расточается зелень сия, Туне мертвых огнями слепили. Ах, ночных еще будут певцов Созывать в эти кущи-зелени, И тогда безо чермных венцов На шипы мы преклоним колени.

В церковь вошла старушка. Совсем бы простая была бабушка, если бы за ней не следовали четверо бритоголовых молодых людей в тёмных костюмах. Парни замерли у входа, блокируя дверь. Старушка подошла к короткой очереди ждущих исповеди прихожан. Священник, принимающий исповедь, увидев старушку, замолчал. Очередь тихо и незаметно рассосалась. Оставшийся в одиночестве исповедник испуганно посмотрел на старушку. Та в ответ уколола его острым взглядом выцветших глаз, поправила чёрный платок на голове и с показным смирением склонила голову: — Исповедаться пришла, батюшка. Поп был из новых, недавно рукоположен в сан, зато из местных. Нервно сглотнув, он сделал разрешающий жест. Старушка подошла ближе. Склонилась перед молодым священником, подставила голову под епитрахиль. — Грешна, батюшка. — Немного шепелявя, начала она. — Веруешь ли в Господа нашего… — Заученно сказал поп. — Верую, верую. Ты меня не сбивай, дай сказать всё как есть. — Старческий голос прозвучал властно. — Слушаю. — Смирился поп с нарушением канона. — Грешна я, батюшка. — Глядя в пол, начала старушка. — Всю жизнь грешила. Поп весь обратился во внимание, и бабушка повела свой рассказ: — Сама я из деревенских. Замуж рано вышла. За городского да богатого. По любви, между прочим. Муж меня к себе увёз, в Киев. Сынок у нас родился, Славик. Хорошо мы жили. Да, хорошо жили. Приятно вспомнить. Но недолго счастье длилось. Игорёк-то мой рэкетом занимался. Известный был человек. Да как-то раз пожадничал, много дани запросил. Убили его фраера позорные. Пришлось мне всё дело в свои руки брать. Я тогда бедной вдовой прикинулась, стрелку этим гадам назначила… Долго рассказывать. В общем, я их всех где коварством, а где силой извела под корень. За мной тогда вся бригада мужа стояла. Да и родственники мужнины помогли деньгами, советом и своими боевиками. Я и отомстила, и порядок навела. Многих тогда убили на разборках, очень многих. И грех этот на мне, батюшка. — Время было такое. — Вздохнул поп. Старушка хмыкнула и продолжила: Взяла я дело покойного мужа в свои руки. Дань ещё увеличила, и никто даже пикнуть не посмел. Много забот было. За ними не заметила, как сын вырос. Военным стал. Генералом! Всю службу по горячим точкам мотался. В основном, на юге. Горяч был, горячность его и сгубила. Попал в засаду, когда уже домой из похода возвращался. Так и сгинул на чужбине. До сей поры не знаю, где могилка его. И этот грех на мне, батюшка. Повисла недолгая пауза. Священник молчал, не зная, что сказать. Старушка пожевала губами, повела затёкшей спиной и продолжила бубнить в пол: Славик молодым погиб. Даже жениться не успел. Хотя я ему невесту хорошую приглядела. Да… Зато байстрюка он нагулять успел. И с кем! С моей же ключницей! Там смотреть-то не на что было: ни рожи, ни кожи, прости Господи. На что сынок позарился? Он в поход, а она мальчика родила. Да ещё набралась наглости Вовой его назвать. У нас отродясь в роду никого с таким именем не было. И быть не должно! Хотела я их извести, да сын в письме упросил… Девку я с глаз долой в деревню отослала, а выродка её — под присмотр к дальней родне в Новгород, от себя подальше. С тех пор ничего о них обоих не знаю, и знать не хочу. И за грех это не считаю! — Повысила старушка голос, хотя поп вовсе не собирался с ней спорить. Пожевала губами, успокаиваясь, и закончила: — Что ещё сказать? Почти всю жизнь я в безверии прожила, пока по делам в Грецию не съездила. Там и крестилась в православном храме. Не от большой веры. Это для дела надо было. Восприемником моим большой человек стал, и я горжусь этим, хотя знаю, что гордыня — грех. И грех этот на мне. Старушка вздохнула: — Чувствую, мне теперь недолго жить осталось. Как знать, успею ли исповедаться перед смертью. Пришла вот заранее. Покаюсь, думаю, перед Богом. Может, простит грехи мои? Поп смущённо и быстро сказал: — Именем Господа отпускаю тебе грехи, дочь моя. — Спасибо, батюшка. — Старушка истово перекрестилась и припала холодными губами к мягкой руке священника. Поп, убирая епитрахиль, рискнул добавить от себя лично: — С внуком Вы бы повидались всё же. Он же один у Вас. Старушка с видимым усилием выпрямила спину, вскинула гордо голову и пошла к причастию. На полпути обернулась и довольно громко сказала попу: — Какой этот ублюдок мне внук? Пусть радуется, что я, княгиня Ольга, вообще его в живых оставила! Княгиня Ольга умерла в 969 году, через два месяца после этой исповеди. Спустя девять лет её внук Владимир с новгородской дружиной захватил власть в Киеве.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот двенадцатый опус Буде некому роз отнести Иисусу, воспрянем со тлена И начнем всекроваво тлести, И начинет пылати Селена. А не станется ангелов тех, Украсят пированья святые, Мы тогда для иродских потех И загасим венцы золотые. Хороши будут наши цветки, Лишь терницы багряной коснемся, Вспыхнут золотом их лепестки, Изгорят — и в огонях вернемся. Шестьсот тринадцатый опус Юровые луга соцветут, Отродятся некровные корни, И веночек Христу доплетут Из шипов, как и терния горни. А были василечки живы, Цветом красным в плетеньях горели, Так и розам алкать синевы, Яко Божие те акварели. Все во терние цвет-васильки, Иль на розы Христосу глядеться Разве наши сухие цветки О веночке Его будут рдеться.

Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет ... , И звезда с звездою говорит. В небесах торжественно и чудно, Спит земля в сиянье голубом. Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? Жалею ли о чем? Нет, не жду от жизни ничего я. И не жаль мне прошлого ничуть. Я ищу свободы и покоя, Я б желал забыться и заснуть. Но не тем холодным сном могилы, Я б желал навеки так заснуть, Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь, Чтоб, всю ночь, весь день мой слух лелея, Про любовь мне сладкий голос пел, Надо мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел.

Лугами, темным лесом Иду, лихой повеса, Пою средь бела дня. И песне в лад сверкает, Кружится и мелькает Земля вокруг меня. Дождаться бы мгновенья, Весеннего цветенья И птичьей кутерьмы. А коль наступят стужи, Я буду петь не хуже О радостях зимы. Спою сто песен к ряду Во славу снегопаду, Узорам не окне. Я знаю-день настанет, Опять земля воспрянет И снова быть весне, Где молодость и шутки. Готов не спать я сутки И петь в любом краю. Угрюмая девица И та развеселится Под музыку мою. Без устали, беспечно, Блуждаю бесконечно Я, музой окрылен. Влечет меня дорога, Но как побыть немного С тобой-в кого влюблен?

Ужасная судьбы отца и сына Жить розно и в разлуке умереть И жребий чуждого изгнанника иметь На родине с названьем гражданина. Но ты свершил свой подвиг, мой отец, Постигнут ты желанною кончиной Дай ..., чтобы, как твой, спокоен был конец Того, кто был всех мук твоих причиной. Но ты простишь мне! Я ль виновен в том, Что люди угасить в моей душе хотели Огонь ..., от самой колыбели Горевший в ней, оправданный творцом! Однако ж тщетны были их желанья, Мы не нашли вражды один в другом Хоть оба стали жертвами страданья. Не мне судить, виновен ты иль нет. Ты светом осужден. Но что такое свет? Толпа людей, то злых, то благосклонных, Собрание похвал незаслуженных И стольких же насмешливых клевет. Далеко до него,..............., Ты о земле забыл, как был забыт землей, Ты счастливей меня, перед тобой, Как море жизни-вечность роковая Неизмеримою открылась глубиной. Ужели вовсе ты не сожалеешь ныне О днях, потерянных в тревоге и слезах? О сумрачных, но вместе милых днях, Когда искал в душе ты, как в пустыне, Остатки прежних чувств и прежние мечты? Ужель теперь совсем меня не любишь ты? О, если так, то небо не сравняю Я с этою землей, где жизнь влачу мою; Пускай на ней блаженства я не знаю, По крайней мере, Я люблю.

Впрямь ли настали Вешние дни? Солнце и дали Дарят они. Что это-нивы? Луг или лог? Всюду бурливый Плещет поток. В небе, в озерах Блеск серебра И златоперых Рыбок игра. Тучам вдогонку Крылья шуршат С ясной и звонкой Музыкой в лад. Роем веселым По берегам Лакомки-пчелы Никнут к цветам. Воздух как-будто Дрожью пронзен, Сладкая смута И полусон. Ветры взыграют, Куст всполошат И прилетают, Стихнув, назад. В мягкие узы Грудь оплести, В помощь мне, музы, Счастье нести. В сутолоке пестрой Сам я не свой. Легкие сестры, Она-со мной.

Это было двенадцать лет назад, я оформил свою индивидуально предпринимательскую деятельность, и начал свое дело — работу с необычной, и оригинальной игрушкой антистресс Лепишарики. Почему Лепишарики? Да все очень просто, лепи и шарики. Потому как изначально — игрушка круглая. А вот почему необычная, да еще и оригинальная? А вот здесь уже, все не очень просто. А все потому, что из простых, и доступных материалов и компонентов, оформляется и изготавливается, довольно таки интересная и оригинальная игрушка. Подробнее об игрушке можно узнать в моем блоге www.lepishariki.ru Игрушку антистресс Lepishariki — можно собирать и разбирать, в свободные, разнообразные формы, и забавные смешные фигурки.И затем снова можно переделывать в другие формы, и веселые фигурки. Таким образом из игрушек антистресс Lepishariki можно создавать свой оригинальный и неповторимый мир игрушек. Почему? Да потому что нигде больше во всем мире никто не повторит вашу оригинальную фантазию которую вы можете при желании воплотить в игрушке. Так вот — это было в новогодние детские каникулы, я работал с игрушкой Лепишарики прямо на улице, около кинотеатра. А на улице хорошо, свежо, у нас всегда знаете ли на Дальнем Востоке в Рождество хорошо и свежо, градусов так    — 30 —32. Пока дети в кинотеатре смотрят кинофильм, я леплю и придумываю им фигурки, которыми они меня озадачили перед сеансом. Ну разве можно не согласится с этими детскими счастливыми глазами. Ведь для них здесь и сейчас, это так важно. «Дядя, дядя!А вы кошечку беленькую, хорошенькую такую, можете слепить?» «Конечно говорю, сделаем твою кошечку». «И морскую звездочку сможете? Сделаем и звездочку». А один мальчик своим вопросом, вообще меня чуть не уморил со смеху: «Дядя, а вы ежика не пробовали?» Ну вот что сказать? Ну конечно же, я всегда под Рождество только ежиков и пробую. Дети, это всегда уникальная непосредственность. Это такой маленький мир, с огромной и неуемной фантазией. Если что придумают — то только держись...На морозе ежика, да еще и пробовать. Так их фантазии меня и тренировали учиться лепить, забавные, и оригинальные фигурки. Вот такая интерактивная лепка у нас выходила — они тренировали меня учиться лепить фигурки, а я потом учил их как лепить игрушки, чтобы получались забавные и веселые фигурки. То им кошечку беленькую такую — придумай за час с нуля, то ежика, а подвести нельзя, обещал ведь. За то какие выражения лиц у детей, когда они выходят из кинотеатра. Кошечка стоит и ждет, беленькая такая вся, красивенькая как снег. Ушки торчком, хвост дыбом. Вот оно счастье, ведь его не может не быть. А ежик? И ежик стоит иголочки вразлет, красивенький весь такой тоже. Только оранжевый. Ну это нормально. Мы под рождество, только знаете, оранжевых ежиков и пробуем. Потом становилось еще интересней. Мне как то резко, на часик закрывали солнце. При чем когда отходили одни, купив игрушку, тут же их место занимали другие. В этот момент начиналось самое настоящее кунг-фу. Всем одновременно и сразу надо было рассказать, показать, слепить именно их игрушку. Научить как она делается. Все гудело и летало как в улье, переодически взрываясь детским смехом. И нужно было научиться держать этот процесс под контролем. Иначе неразберихи не миновать. Вот тут уже и сам становишься ребенком, да еще и заводилой, не меньше. Иначе и слушать никто не станет что ты там говоришь, и тогда уж точно полная неразбериха. Да, веселое и не забываемое было время. Как лепить фигурки? Все на самом деле — очень просто! Главное это ваше желание, и тогда у Вас обязательно все получится!

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот десятый опус Во тяжелой сирени гореть Днесь пурпуровым эльфам и рдеться, Мы теперь не могли умереть, А и будем в канавы глядеться. Подойдет ли Христос к бродникам, Чтоб наречь фарисеям — довольно, Иидите ко смерть-родникам, Веселитесь хотя божевольно. И терничные звезды падут За всемертвые эти криницы, Нас тогда ангелочки найдут О соцвете кровавой денницы. Шестьсот одиннадцатый опус Смертоимную алость сотмим, Довлачимся ль ко Божиим тронам, А пред Господом встанем самим, Лазуриты вия по коронам. Молча будет глядеть Иисус На волошек цветки ледяные, Кровососный расточится гнус – И претмить ли веночки земные. Выжгут пламень Его очеса, Алоцветно вспарят херувимы, И стечется в терничник роса От венцов, кои Смертью язвимы.

У меня беда...Черт, даже не знаю как сказать...В общем моя подруга, она умерла. И после нее осталась незаконченная книга Вообще мы ее вместе начинали, но идея была ее и сейчас я не знаю что мне делать — дописать или оставить все как есть? Помогите, а?

Да сколько ж можно думать, что человека рядом с собой можно удержать только враньём? Правда ж всё равно всплывает. Не лучше ли человеку вручить "свежую" правду, а не пролежавшую под слоями лжи и успевшую порядочно подтухнуть, из-за чего она становится субстанцией со специфическим запахом и свойствами, одно из которых "всплывать". Да, до всплытия, пока всё прикрыто вкусно пахнущими пластами лжи, а человек, пытающийся тебя подобным удержать, — весь такой прелесть, когда, пардон муа, он завоняет вот этим всплывшим, прелести никакой не будет. Будет гадливость и отвращение. Это в большей степени риторические вопросы.