Блоги

Яков Есепкин Меланхолия Сто третий опус Всекрасно же алмазам гореть На коронах царей убиенных, И железами их не стереть, И не вынуть из терний сотленных. Востекут золотые ручьи, Истемнятся пустые узоры, Молвят ангелы — это ль сии Венценосные в смерти уборы. Яко, Господи, нас не спасут И преложны лазурные троны, Хоть во крови пускай отнесут К небоцарствиям эти короны.

лопаюсь при каждом неосторожном нажатии, с тихим хлопком, как хорошо надутый воздушный шарик или как чужие сны. лопаюсь, едва подпрыгнув или сделав любое неосторожное движение, на две части, как перезревший плод, в ритме стука пассажирских колес. лопаюсь от любого прикосновения, словно вздувшаяся мозоль, все забрызгиваю своим накопившимся мнением и суеверием, что, впрочем, совершенно не в счет.

светлая и ясная голова это так сложно. из-за маленького веса, недосыпа, нехватки сахара и прочих, прочих факторов мне очень сложно распределять информацию по клеточкам своего серого мозга. возможно, это из-за нехватки того воздуха, который я называю свободное время, но, даже если я буду питаться им досыта, не факт, что я сумею полностью сосредотачиваться более, чем на одной цели.

вот бы вылечить бесплодие у своих собственных стихов, вот бы вылечить свое собственное творческое бессилие, избежать всех повторяющихся рифм и паразитов-слов, исправить все, что плохо написано. а до тех пор рука упрямо выводит: "этого персонажа зовут (вставьте имя)" "этого персонажа зовут (мое имя)". я жду получения медицинского диплома, но не уверен, что это поможет мне вылечится и перестать быть двумерным.

стать сильнее, быстрее, свободнее, чуть проворнее, чуть поворонистей, чуть полегче, чем был да чуть радостней, позабыть про весь быт и усталость всю, стать успешнее, совершеннее- вот и все, что осталось мне.

—Вы принесли самую хорошую плату, какую когда-либо платили ха убитого воина или еще заплатят. Но это не вся плата. Где вертел? Да и на горе вы еще не кричали. Луг Длиннорукий. Из саг о детях богини Дану Солнце в твоих волосах, моя смерть, И от радостной близости крови кривится лицо, но как будто бы это не видят — ты смотришь на море, Где девы, внизу, под водою, смеются и жарят на вертеле Мясо без запаха, ты обернулся, сказал — "принеси мне" — губами, налитыми темною кровью фоморов. Руки твои не белей, моя смерть, Не белее моих, но я сам расстегнул бы булавку плаща, разорвал бы я сам на себе красновышитый ворот. Если тебе не по нраву мой выкуп, так выбери кровь или сердце; Блестит под ногам — поднял — это просто ракушка, но глаз твой был черен насквозь, о убийца Балора. Сам я смотрел на тебя, моя смерть, Будто полный презрения, ненависти и презрения, смерть моя, та, что познаю я скоро. Где же душа твоя бродит, взгляни на меня и ответь — Но душа, и твоя, и моя, так темна и так тягостна, как и вода разрушающего берега непрозрачного моря. www.diary.ru/...

что это за тридцать секунд разницы между прибытием и отбытием, отплытием и небытием, между мной и тобой расстояние вполне измеряется временем, и светофоры визжат в припадке оргазма каждые полминуты каждые полдороги. понастроили бетонных коробок, не пройти ,не проехать, не пробежаться, как смешно признавать, это мой родной город- словно вечное отражение в луже-асфальте. что за тридцать секунд, что не могут исправить все ошибки прошлого, настоящего, будущего, что не могут вернуть всех персонажей что были так легко мною заброшены? что за тридцать секунд, их хватает только на удовольствие для светофоров, впрочем, даже, кажется, это главное, для последующих просьб, увещеваний и уговоров, преимущественно себя, чтобы сделать что-нибудь новое, чтобы не пахло весной, а запахло, наконец, поездом.

когда я вырасту, когда я перестану думать, что жизнь— это что-то иное, чем просто течение времени и каждодневная забота о будущем, когда я отложу в сторону бумагу и карандаш и стану делать все так, как положено, пожалуй, возможно, и даже чуть-чуть вероятно, что я, наконец, успокоюсь и всем вместо меня вдруг станет отрадно. ведь пока я летаю, как полоумный, на кончике копья Сетанты, и бегаю за тенью буйного Луга, не видать мне покоя, в этом вся правда и вся моя скука.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот двадцатый опус Нам Христос золотые слова Полагал, расточаясь во крови, Как церковная вера мертва, Мы соидем алкати любови. Буде истинно слово горит И Христосе возжалует чадов, Он тогда нашу святость узрит, К нам прельется и цветь вертоградов. А не станется краски златой, А кровавые лики сотлеют, Низойдем от иконы святой – Мертвым крови елико жалеют. Шестьсот двадцать первый опус Тяжело и вовек премолчим, Затупятся ль холодные косы, С голубых рукавов источим Васильковые темные росы. Не могли ото пиршеств земных Упасти хоть лазорные крошки, Так у ангелов красок иных Мы не спросим: горите, волошки. Сколь небесную цветность алкать Изжелают цари в Назарете, Будут мертвых певцов окликать – И тогда мы явимся во цвете.

Когда на твою искренность тебе отвечают "да ладно, тебе же по@уй, к чему притворство?" остро хочется утопиться в зелёном чае. Почему в чае? Потому что он честен и ни чем не притворяется. Его путь честен. Семя на неизвестной китайской плантации прорастает в чайный куст, затем безымянный китаец соберёт листочки с верхушки этого куста, бережно скрутит их, высушит и отправит на фасовку. После фасовки чай пройдёт огромный путь из Китая по просторам нашей необъятной родины, чтобы в конце концов оказаться в моём заварочном чайнике и превратить воду в чай. Но, что важно, он был и будетё чаем. Без притворства. Я хочу утопиться в зелёном чае.

сменить номер. распахнуть души покровы, исправить ошибки прошлого, настоящего, будущего, солнца, луны, неба, всех, кого знал и всех, кого среди друзей отродясь не было, пятого, десятого, жертв чужого распятия, расшестия и разбитого, сведенного с ума и преданного, озадаченного, покалеченного, солнцем обгаженного, ветром умытого. снять бы со всех оковы сна, а потом со спокойной душой, чтобы все вновь по новой, чтобы никто не узнал. сменить номер...

у меня здесь ничего не вышло. прошлое не вернется ко мне, нет ,нет, прошлое не стучит в мою облезлую старую дверь, о нет! сколько бы я ни извел деревьев, превращенных в листы бумаги, и жертв чернильных камней, тех, что так похожи на кляксы, ничего не изменится. у меня никогда не получится стать чем-то большим, чем мои слова, чем-то более ярким, чем книжный персонаж. ничто не отнимет мои песочные часики, они висят в моей грудной клетке, вращаются против часовой стрелки, заменяют мое сердце (давно намотали на свой перешеек), исполняют роль текущего положения вещей. когда я встречаю кого-то из тех ,к кому ехал в этот город, они меняют свое положение (вверх-вниз) чаще, чем в одну-две секунды. у меня здесь ничего не вышло (можно плакать) никогда не смогу стать больше, чем человеком (можно смеяться) наверное, мне просто хватит слушать истории о тех, кого я знаю в лицо.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот восемнадцатый опус Паки ангелам в небе летать, Паки нам во канавы глядеться, Будем желтые звезды считать, И куда еще мертвым подеться. И приидут опять вещуны Соглядать вифлеемские нети, Днесь и кущи земные темны, А трилистия горше соцвети. Только вспыхнет блажная Звезда, Ангелочки презрят убиенных, Мы о золоте выйдем тогда Из всенощных садов недотленных. Шестьсот девятнадцатый опус Бросят ангелы красный жасмин Во отверстые нашии гробы, Вспламенеется горний кармин Ярче золота ангельской пробы. Как распятия наши горят И цветами блажные дивятся, Пусть чудесно тогда говорят Ангелки и в жасмине резвятся. А приидут со персти купцы И вопросят: зачем он алеет, Мы кровавые снимем венцы, Зрите цветность — се кровию тлеет.

с каждым порывом ветра, с каждым взятым аккордом, куда-то закидывает меня, куда-то меня засовывает, словом, "я" скукоживается, прячется, исчезает, я люблю слушать не-блондина где-то внутри меня, я люблю слушаться своего не-блондина, того, кто остался где-то внутри того, что привычно откликается на слово "я", но с каждым порывом ветра, и с каждым клавишным кликом, я становлюсь все меньше, а ты становишься больше, как будто бы, словно, чаще, еще вот-вот — и меня не станет, конец моему не-блондину, тому, кто бывал мной раньше.

сегодня мне приснилось, что я- налитая до краев чаша, того и гляди все расплескаю, не дойдя до кровати. и так и не смогу не попасть в загребущие лапы очередного безумного ученого. он поймает меня, решит, что я —то, что ему нужно. решение всех проблем. сделает из меня эликсир или лекарство в таблетках, а может, и в пузырьке, напишет рецепт, противопоказания, инструкцию по применению со словами: принимать орально, то бишь через рот, и вот, пока весь мир меня жрет, в четыре часа утра я проснусь в своей насквозь сухой постели, будучи ночью принятым внутрь— как написано, через рот.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот шестнадцатый опус Это белые розы горят, А иных и не зрети успенным, О любови ль оне говорят, Исполать огоням яснопенным. Мы шиповник Христу принесем, Яко розочек нам пожалели, И расскажем Ему обо всем, Как во трауре нощном истлели. В палом цвете блеснутся шипы, Мертвым боли никто не содеет, Перевил тот шиповник столпы – Днесь над каждым он тягостно рдеет. Шестьсот семнадцатый опус Яснобелый жасмин исцветет И багряный шиповник доспеет, И Господь ко святым нас пречтет, Всяк тогда лишь одесно успеет. Золотые веночки сберем, Розы чермные выкрасим кровью, Яко истинно мы не умрем, Поклонимся хотя бы шиповью. И сиим ли цветы оплетать, Станут певчими книжники зваться, Так и будемся нощно летать, Во кровавом соцвете взвиваться.

наблюдения за день клокочут в горле, все детские мультики строятся на отношениях с противоположным полом, чайник кипит ровно 4 минуты, а кофе пьется исключительно за разговором. казалось бы, созидание— процесс увлекательный, но для меня почему-то разрушительный, западающие клавиши не являются альтернативой, а еще хочется резко стать пострашнее на пару-тройку градусов исключительно только на улице, я отказываюсь ходить в гости, хотя спать стало страшнее в два-три раза- возвращение из сна в реальность равносильно похмелью и привыканию к какой-нибудь заразе вроде алкоголя или сигарет, а может, чего-нибудь похуже, вроде Мадоки, но это не имеет никакого отношения к делу, ведь я— всего лишь случайный набор, все думают, что мелких маленьких клеточек, а я утверждаю— набор букв на черной клавиатуре.

рожденный без пятнадцати двенадцать, похожий на пятнышки слов, помеченный моей кровью, будь здоров, будь здоров! и давай, иди, давай же, иди, приведи ко мне господи, или же не приведи господи, или же... впрочем, иди, иди, иди за серебряной или же за длинной рукой, иди и приведи ко мне что-то, за что мне платить придется собой или чем-то более дорогим, чем было, есть или будет у меня, впрочем, я давно уже ни о чем не мечтаю, собираю себя по кусочкам- как известно, буковка "Я" вполне себе собирательный образ.

Любви порой мне не хватает, Когда тебя я вижу-сердце тает. Скажи привет ,скажи люблю, Чтобы жизнь осмыслить всю мою, Чтоб только ты со мной в рай, Иди и крылья расправляй, Лети вперед, лети к закату Ведь большего мне и не надо Прости меня за эти строки И чувств нежнейшие пороки.

Яков Есепкин На смерть Цины Шестьсот четырнадцатый опус Пожалеют Христу васильков, Юровые цветы переимут, Всекровавых тогда лепестков Отберем, яко тени их взнимут. Не соити за мрачный Аид, Мы огонь излили на церкови, Укорять ли жалких аонид – Преалкайте обрядовой крови. А не хватится немощных сил, Голубые цвета расточатся, Чернь явим, только б Он вопросил: Где кровавые чада влачатся. Шестьсот пятнадцатый опус Чермной краски июнь перельет И деревия станутся красны, И шиповье багрянец увьет, Яко вретища наши закрасны. И почто во садах жития Мы смарагды Христосу копили, Расточается зелень сия, Туне мертвых огнями слепили. Ах, ночных еще будут певцов Созывать в эти кущи-зелени, И тогда безо чермных венцов На шипы мы преклоним колени.