Блоги

Вдох и Три шага. Выдох. Каждое слово — острая шпага

Жаркая рука солнца гладила желтоватую степь. Впереди из лысины степи неожиданно вырастали густые пряди леса. Этот островок буйной зелени был порождением большой реки, приносящей свои струи из далеких северных земель. Вместе с водой река принесла сюда и жирную, питательную землю, и множество древесных семян. Древесная тень звала приятной прохладой изнемогших от степной пыли путников. И когда-то очень давно за деревьями будто сами собой выросли стены большого города. Сейчас они возвышались над лесным островком, скрывая за собой потаенную от глаза наблюдателя жизнь. За этими стенами — сердцевина вражьей земли. Чаша, до краев наполненная вражьей отравой. Так считали два княжича, стоявшие на маленьком холмике, что каким-то чудом заблудился на степной равнине. Быть может, это — последнее пристанище кого-то очень древнего, жившего еще тогда, когда не было ни реки, ни города, только лишь бескрайнее поле днем и ночью улыбалось горизонту. Братья сейчас не думали о том, какими же неисповедимыми путями вырос этот холм. Самую глубину их мыслей захватили мечты о предстоящей женитьбе на дочках воина Ратмира. Старшая, золотоволосая Рогнеда доставалась княжичу Святославу, а младшая, белая как иней, Любава — Всеславу. Из мрака будущего на воинов проливался щедрый поток мечтаний, и жизнь, которая вскоре наступит, казалась им сгустком счастья. Конечно, в царстве их отца Ростислава теперь наступит вечный мир. Братья не станут враждовать, ведь не было и нет на свете людей, дружнее, чем они. Если один из братьев был весел — ликовал и другой, даже если он и был за триста верст от своего кровного брата. Так же печаль и боль, будто стрелы, вылетая из сердца одного княжича, тут же оказывались в сердце другого. Более всего Святослав боялся смерти Всеслава, а Всеслав — смерти Святослава. Ведь, верно, и смерть не сможет взять с собой одного из них, не прихватив другого! Когда не будет на свете Ростислава, то не погибнет страна, не опустеет ее столица — город Ирий, белый для людей и золотой — для небесных птиц. Мир да любовь и дальше будут кружить над ним белыми голубями, которых на родине княжичей ох как много. Их детей, конечно, тоже накроет покрывалом мира, и между ними тоже никогда не будет ссоры. Так говорил им их учитель и будущий тесть — Ратмир. На кольчугах княжичей еще сверкали соляные искры от высохших капель слез их невест. Все-таки на войну женихов провожали! Но в душе девушки, конечно, радовались, что пойдут замуж уже не просто за княжичей, но за истинных воинов. Путь к свету будущего преграждала черная туча битвы, которая должна вот-вот состояться. Княжичи поглаживали свои мечи, ожидая мига, когда те засверкают в небесах белыми молниями, и развеют мрак вражьего мира. Большая река снова станет свободной для русских ладей, змеиное гнездо заговоров будет выжжено, а торжествующие победители отправятся прямо к накрытому для большого пира столу. Всеслав взвесил рукой свой огромный меч: — Не устоять им, — промолвил он, — А меня их железо не пронзит! — Да, сталь наша покрепче ихней будет! — ответил Святослав. — Нет, не в стали дело. Я сейчас чую, как ждет меня Любавушка. Будто каждый удар моего сердечка — это удар ее сердечка. Это меня охранит от вражьего железа! Братья еще раз глянули на вражий город, обнялись, и, звеня кольчугами, направились каждый в свою сторону. Святослав — к храпящим позади холма коням. Много коней, больше тысячи, и столько же молодцов — всадников. Если глянуть на них сверху, то можно подумать, что к стенам вражьего города притекло целое огненное море русского гнева. Всеслав направился к речному берегу, где среди камышей затерялись ладьи и плоты, полные блестящих воинов. В речном сумраке их покрытые металлом тела походили на рыбьи, и казалось, что они — войско таинственного речного царя, рвущееся из вод на сушу. Ратмир отправился с Всеславом, младшим своим учеником. Ведь тот должен был совершить самое сложное и главное, прорваться к вражьему трону. Конечно, ученик был силен и ловок, но как же не пособить ему еще и своей силенкой?! — С Богом, — промолвил Ратмир, и своей богатырской силой оттолкнул тяжелый плот. Едва слышно зашелестела вода, струи которой позади плотов покрылись пенными барашками. «Эх, почему мне не выбросить из памяти того старика, что встретил нас на волоке. Скомкать бы его, да и выдавить из дней прошлых! Ан нет, не выходит! И слова его непонятны, и понимать их не хочется, но все же чуется почему-то, что в них сила какая-то спит, как медведь в берлоге!», терзался Всеслав неприятным воспоминанием. Это было на волоке, где молодцы протаскивали через топкое болото плоты и ладьи. Неожиданно перед княжичем вырос длиннобородый старик. Откуда он взялся было непонятно, будто спустился на беззвучных крыльях с молочно-белого шара восходящей Луны. — У ворога железо не каленое, его не бойся, — ни с того ни с сего заговорил вдруг дед, — Другого бойся. Ворог через самое твое нутро войдет, через сердце! Оттуда — и смерть! Всеслав смерил взглядом худого и бледного старика. Отвечать было нечего, и княжич просто отвернулся, зашагал прочь. Быстрой походкой к первому плоту, который уже легким чмоканьем поцеловал родную стихию. Старик не пошел за ним следом, но в ушах воина продолжали хрипеть его слова, и выковырять их оттуда княжич никак не мог. Раздумья о стариковских словах были бесполезны, как сила прутика против мощи водоворота. И Всеслав стал их пресекать в себе, стараясь больше говорить со своими сотоварищами о будущей битве. Так он поступил и на этот раз. — Город — на десяти островах. Там речные рукава струятся во все стороны, и островков — видимо-невидимо. Но город только на десяти из них, остальные — сплошное болото. Нам надо забраться на третий. — Пробраться бы под двумя, что при входе, а уж на третий — заберемся как-нибудь, — ответил Ратмир, жевавший в это время тонкую камышинку. — Надо щитами накрыться, — предложил вислоусый воин Олег, — И от берега держаться надо бы подальше. — У них все одно железо не каленое, наших щитов не проткнет. Пойдем ближе к берегу, там мы не так заметны будем, — неожиданно сказал княжич. — А ты по чем знаешь? — удивились разом все воины. — Знаю, — коротко ответил Всеслав, — Один старик сказал. Я ему верю. Ратмир тем временем раздумывал о своей жизни. Все вроде бы свершилось — все враги Руси, кроме последнего — повержены, дочки подросли и выходят за княжьих сыновей. Жизнь прошла, она растворяется легким облачком, проливая дожди воспоминаний. В семнадцати битвах сражался Ратмир, его меч звенел во всех уголках Руси, истребляя поочередно ее врагов. И вот мечу суждено зазвенеть в последний раз. Ведь супостатов больше не осталось! Но что его ждет, если он не сложит свою голову в сегодняшнем, последнем бою? Покорное ожидание смерти. Тревожные осенние вечера, когда старый человек остается один на один с неминуемой своей кончиной, которая все не приходит и не приходит. Воспоминания про умершую жену да редкие встречи с выросшими доченьками. Вот и все, что останется в незавидную стариковскую долю. Нет, уж лучше сложить в сегодняшнем, последнем бою свою голову! Чтобы смерть явилась к нему стремительной железной молнией, а не слякотно-долгой тоской груденя! Ратмир сжал свой меч. Ему почудилось, как в дряблеющее тело вновь влились молодые соки, и оно теперь будто прыгнуло в свое прошлое, на десяток прожитых лет назад. Снова перед ним расступятся камень, сталь и дерево, и он вместе со сталью любимого меча вонзится во вражью плоть! Внезапно Всеславу сделалось отчаянно весело. Он понял, что где-то за две версты отсюда брат сошелся с вражиной в сечи. И враг уже дрогнул, он воротит головы в сторону городских врат, и вот-вот бросится наутек. Святославовы воины тем временем и вправду столкнулись с вражьей конницей. Тяжелые русские мечи быстро рассекали тела врагов до самого седла, даже не чуя кожаных доспехов. Мечи супостатов тем временем вязли в русских кольчугах, ломались, рушились наземь, не причиняя никакого вреда. Из-за того, что их лошаденки были непростительно низкими, шеи врагов сами собой натыкались на русское железо, от которого они лопались, роняя на землю слепые головы. Придя в отчаяние от своего бессилия, некоторые смелые супостаты пытались прыгнуть прямо на русских воинов, но попадали под удары их железа, и проваливались в пучину тысяч конских копыт. Перекрасив поле из желто-зеленого в красный цвет, русская конница подошла к воротам. Перепуганный, истерзанный противник не смог их даже затворить, и русские всадники влетели в город, перепрыгнув через гору мертвецов. Но тут их путь перегородила огненная стена. Это пылал деревянный мост, ведущий на соседний остров. Все, дальше ходу конникам не было.     Но плоты Всеслава уже растянулись по городским протокам. Уворачиваясь от льющих на них сверху бочек смолы, похожие на ежей от сотен впившихся в них стрел, плоты с шелестом шли вдоль берега. Растерянные горожане с удивлением взирали на это чудо. Ведь их любимая река, уже целый век приносившая им жизнь и процветание на этот раз их предала, и принесла на своей прохладной спине блестящую смерть. Чем они ее прогневали? Какую жертву не принесли изменчивым духам водных глубин? Родная с младенчества синева внезапно ощетинилась десятками чужих мечей. Плоты со скрипом наскочили на отмель, желтевшую возле самого белого дворца. Воины Всеслава, окутанные облаками брызг, вылетели на берег. Последние защитники города подбегали к ним, стараясь оказать хоть какое-то сопротивление. Но тщетно. Их изрубленные, не пригодные больше к жизни тела устлали дорогу, по которой прошли радостные русичи. Всеслав, Ратмир и еще с десяток воинов уже ворвались в покои дворца, беспощадно разрубая все, что попадалось им на пути. Во все стороны летели клочки заморских ковров и черепки от разбитых иноземных скульптур. Вот уже и вражий царь затрепетал на коленях под увесистым Всеславовым мечом. Княжич не пощадил, и главный враг тут же обратился в два кровоточащих мясных куска. Но в этот миг случилось нечто, что заставило отбросить воина свой меч, и броситься вперед уже безоружному. Тяжелый меч Ратмира едва не зацепил княжича по спине, но вовремя отлетел в сторону. Перед русским воином появилась черноволосая иноземка. Его синие глаза тут же провалились в бездонную черноту ее очей, и лишенные железа руки обвились вокруг ее стана. Из правого глаза Всеслава выскочила нежданная слеза. — Моя… Моя… — пытался сказать он непонятные для иноземки русские слова, — Моя победа! Тем временем на улице последние защитники вражьей столицы складывали свое оружие. Они поняли, что биться дальше уже бессмысленно. Ведь по их вере река была знаком судьбы народа, ибо она неумолимо несла через их страну свои богатые воды. Если же повернула сама судьба, все силы всех людей уже — ничто. — Моя победа… — шептал князь, когда вместе с податливой иноземкой вышел из дворца, — Поедем в мои края… На него со всех сторон смотрели радостные глаза победителей. Казалось, весь мир сейчас обратился в сплошную победную музыку. Но глаза иноземной царевны закрыли для княжича весь мир. Он чуял, как в темные воронки проваливается по частям его сердце, и в сознании Всеслава мелькнула мысль о том, что это — истинная любовь, чистая, как капля утренней росы, веселящаяся на листке травы-полыни. Не ведал княжич, что по ту сторону воронок-глаз застыла всего лишь одна мысль, впорхнувшая с последним вздохом отца. Имя той мысли — МЕСТЬ. В родные края они возвращались быстро и молчаливо. Ратмир и Святослав не смотрели в сторону Всеслава, затаив на него большую обиду. Ведь он променял красавицу Любаву, с которой уже был помолвлен на эту непонятную иноземку. Боль души старшего брата передавалась младшему, и по нему то и дело расходились волны печали. Но его сердце уже провалилось в глубину глаз-воронок иноземки, где боль, приносимая внешним миром, не так уж и остра. — Эх, — то и дело вздыхал Ратмир, так и не нашедший себе смерти в последнем бою. Теперь он проклинал свое тело за то, что оно так и не приняло в битве вражьего железа. «Будто подменили княжича… Подменили…», размышлял он. На каждом шагу своего коня он молил Бога, чтобы иноземка растворилась в предвечерней тьме, и перед ним снова появился прежний веселый Всеслав, жених его несчастной младшей дочки. Иногда Ратмир до боли смыкал свои веки, но когда их раскрывал, то видел, что чудо не происходит, и иноземка остается в тесных объятиях княжича. — Колдовство… Наваждение… — шептал он, понимая, что впервые за долгие годы он встретил врага, против которого бессилен, как заблудившийся на камнях крот. Не разрубить тяжелому мечу невидимых, но чудовищно прочных пут. Вот за поворотом молчаливой дороги уже засверкало золото родного города. Внезапно Всеслав повернулся к своему брату и громко сказал: — Я — победитель! Мой удар — последний во всех наших войнах. Я убил последнего правителя последнего из врагов! Значит — я самый первый в наших землях человек! Иноземная пленница едва заметно кивнула головой. Святослав и Ратмир только глубоко вздохнули. На этот раз вздох родного брата так и не достиг Всеславового нутра, отныне закованного в чужеземный панцирь. Два брата предстали перед тяжко больным своим отцом, князем Ростиславом. Взгляд его водянистых глаз скользил по сыновьям, отекшая рука князя пожимала им руки. Казалось, что правитель вот-вот растечется водой и исчезнет, влившись собой в малые ручейки и большие реки. Искорки радости мелькнули в его белых глазах, когда он услышал про свершившуюся победу. Еле живые пальцы коснулись бедра, пытаясь нащупать отсутствовавший меч. — Последний удар сделал я! Я рассек супостата! — с жаром говорил Всеслав, и его уши жаждали отцовых слов: «Тебе быть первым!» Но Ростислав ничего не ответил, он только прикоснулся холодными губами сперва ко лбу одного сына, потом — другого. Чувствовалось, что это последнее из всех его дел в этом тающем для него мире. Все, что было в ушедшей жизни — великое и мелкое, славное и бесславное, теперь сжалось в холодный поцелуй уже почти не живущего человека. Князь умер, так и не узнав, что случилось с Всеславом. Он не назначил князя из своих сыновей, ибо он не усомнился в их дружбе. Последняя победа стала точкой его жизни, и через нее он спокойно ушел из прожитых лет. Ратмир тем временем, прихватив с собой заплаканную Любаву, устремился прочь из города, не слушая уговоров Всеслава. Ему казалось, будто в сердце сейчас переворачивается болотная лягушка, от которой во все стороны расходятся холод и сырость. В этой сырости размокли, расползлись все былые подвиги, с жидкой грязью смешалось и само слово «победа». — Что же теперь будет? Как же я? — Ничего не будет! Успокойся! Найду я тебе жениха, — строго отвечал отец. Любава махала в ответ головой. Она знала, что никакой жених больше не вернет ей тех сладостно-тревожных мгновений, когда она ожидала с бранного поля своего героя. Но не мог же отец воротить время вспять, и что-нибудь переменить в прошлом, например — разрубить проклятую иноземку! Никакая сила мира не властна над прошедшими мгновениями, и даже самая могучая рука не поднимет и крохотной частички прошлого. Так чего же теперь корить родителя? За спиной Ратмира на южном конце Ирия толпы народа славили Всеслава, победителя последнего супостата. Но на северном конце народ стискивал зубы. «Нашу девку на инородку променял!», плевались они. Большая часть воинов оказалась рядом со Святославом. Они понимали, что неспроста самый славный воин, Ратмир, покинул столицу и растворился в непролазных русских дебрях, оставив с учеником старшую дочь свою. Каждый витязь, прошедший десятки битв, знал, что не будь за спиной Всеслава верного Ратмира — не было бы и победы. Взгляды людей севера и юга друг на друга становились все злее. Их ярость, поначалу тихая и невидимая, потихоньку обрастала плотью, и, наконец, застыла остриями тысяч мечей. Всеслав с несколькими верными воинами подъехал ко дворцу, где расположился Святослав. — Почему шлемы не сняли?! Перед вами же — Великий! — Не великий, а величайший, — заметил один из витязей, и из-под шлема выглянула широченная улыбка. — Блудодей! — добавил другой воин, и оба зашлись в тяжелом смехе. Их латы легонько звенели, и казалось, будто они тоже насмехаются над младшим княжичем. Всеслав выхватил меч и замахнулся на обидчиков. Те тоже выхватили оружие. Княжич, явно не ожидая такого поворота событий, вонзил шпору в потный конский бок. Конь заржал и отскочил в сторону. Ярость занесенных мечей обрушилась на воина Олега, который шел следом за своим князем. Порубленное тело рухнуло на землю, и из по-детски наивных синих глаз выкатилась соленая капля. Русская земля впитала первую каплю русской же кровушки, пролитой от русских рук. Всеслав натянул поводья, и поскакал прочь, увлекая за собой уцелевших воинов. А на закате город уже пылал исполинским костром. Треск горящих бревен мешался со звоном сечи. Блестящие доспехи отражали огонь, усиливая его свет, и превращая город в подобие гибнущей звезды. Обезумившие от крови своих собратьев воины рубили все, что попадалось им на пути. Быстрая людская кровь мешалась с тягучей скотской кровью. Теплое нутро вспоротых тел принимало в себя жар огня, и пылало вместе с ним среди этого чудовищного пожара. На залитых кровью и пламенем неузнаваемых улицах негде было скрыться от драки. С железном воинов мешались окровавленные рубахи мужиков — крестьян и посадских. Пахнущие лесом дубины в обреченном отчаянии сминали всех, кому «повезло» оказаться под ними. Никто не отличал правых от виноватых, сильных от слабых. Даже бабы и детишки, и те в меру сил орудовали кольями, нацеливая их беспощадные острия в глаза зазевавшихся. Тому, кто видел Ирий издалека, могло показаться, будто город провалился в огнедышащую пасть змея, дымный хвост которого терялся где-то в небесах. Город совершал последние рывки, безнадежно пытаясь освободиться из погибельной пасти, но черные зубы все крепче и крепче сжимались вокруг него. Спасение искали в холодных щелях погребов, в немых струях речки. Но и туда долетали злые мотыльки искр. Даже самых глубоких подполов достигали потоки не успевающей остывать крови. К утру побитое войско Всеслава покинуло Ирий, ставший из белого отвратительно черным. Расстилавшиеся за стеной поля были усеяны опаленными телами птиц. Некоторые из них еще трепыхались, другие лежали неподвижно, застекленевшими глазами обращаясь к родной стихии. Копоть въелась во все поры их тел, и отвратительный запах гари не исчез даже тогда, когда курящиеся руины города скрылись из виду.        Святослав в обнимку с Рогнедой стояли над дымившими руинами княжьих палат. Под их ногами лежали чьи-то внутренности, чья-то отрубленная рука торчала из пролома стены прежде прекрасного дома. Княжич беззвучно плакал, и его скорбь смешивалась с горьким дымом и с пришедшим от реки пресным туманом. Всеслав тем временем стискивая зубы скакал прочь. Его руки обнимали сидевшую поперек седла иноземку, единственное сокровище, которое он спас из своего погибшего дома. — Есть еще витязь Ратмир. А в дальних странах есть много людей, готовых биться за монету. Мы вернемся! — шептал он, поворачиваясь то к дружине, то к своей возлюбленной. Два дня и две ночи он искал Ратмира. Вскоре дружинники указали Всеславу путь к малюсенькой деревушки, затерянной между двух поросших лесом холмов. «Сколько раз он мне говорил, что его сила — моя сила, и что едва почуяв мою беду он придет на подмогу. Беда пришла, и мне сейчас более всего нужна его подмога!», размышлял Всеслав. До домика Ратмира оставался какой-нибудь десяток человечьих шагов. И тут Всеслава как будто обожгло. Он натянул поводья, и отпрянул прочь, сейчас же пришпорив коня. Захрустели ветки подвернувшегося молодого кустарника, зачавкало непонятно откуда вылезшее болото. А уши все жгла и жгла печальная песня Любавушки, которая донеслась, едва только перед глазами мелькнула серая стена Ратмировой избушки. «Вернусь к ней! Перед Святославом повинюсь! У народа прощения попрошу! А иноземку вон погоню!», пронеслось в голове княжича. С такими мыслями он вернулся к воинам. Его глаза тут же встретились с очами иноземки, стоявшей у дерева и пристально смотревшей на княжича. Опять закружилась голова, и молодой княжич ощутил, будто он снова проваливается в бездонный колодец. «Нет! Не уйду я от нее, от дочки юга! Но не будет нам жизни, пока в мире живет Любава с печальной песнью, пока Ратмир носит в себе обиду… Но и виниться перед ними не могу… Как же быть…» Иноземка смешливо посмотрела на своего пленителя. Она смеялась над его боязнью вытащить из себя уже давно рожденную мысль. Всеслав отвернулся, потом опять повернулся, и снова увидел все те же глаза, покрытые блестящей пленкой яда. «Убить их надо. И Любаву, и Ратмира, ведь с небес на землю их обида уже не просочится! Только так, чтобы никто не ведал… А потом и со Святославом — то же самое», наконец проклюнулась страшная мысль. Выпорхнув, она тут же устремилась в жерло глаз иноземки, и ее усмешка сделалась довольной. Не в силах сдержать себя, Всеслав соскочил с коня, и, обняв пленницу, задирая ей подол цветастой одежды, потащил ее в недалекие кусты. От грудей иноземки веяло жаром, и Всеслав вспоминал отнюдь не пламя сжигаемой столицы предков, но жар своей недавней победы. Податливая южная плоть сперва расступилась перед княжичем, а потом жадно вобрала его в себя, как обреченное тело вбирает меч. «Победа!», сладостно подумал он, прежде чем раствориться в струях неги. Всеслав со спутниками отправился в самые дальние, болотистые края своих земель, где жил очень странный народ, не похожий на русских, но во всем им покорный. Был тот народ молчалив, словно боялся ненароком признаться в чем-то очень нехорошем. Осторожно пробираясь по гатям, теряя коней в глубине непролазных топей, едва не повстречавшись с болотником — оржавником, Всеслав достиг-таки цели. В странном болотном народе все люди умели колдовать. Кто понемножку, вроде скотинку подлечить, а кто и серьезно. Самым знатным колдуном был здесь зеленобородый дед, который ни то насквозь пропитался болотом, ни то сам вылез из болота, будучи племянником или шурином его сокрытого хозяина. К нему и держал путь Всеслав. Старик не совался в дела других людей. Похоже, он сам их видел так хорошо, что не было нужды и спрашивать. Зачем он помогал людям в злых делах — не знал никто. Никто и не спрашивал — боялся ответа. Ходили слухи, что дед — вроде приказчика у своего невидимого болотного хозяина, стоит в лавке и выдает товар. Что же он берет взамен, если не просит ни денег, ни коней, ни даже еды? Не бывает же так, чтоб такие вещи давались совсем даром?! Видать, души он берет грешные, да в болото и уносит. Только не говорит об этом. Зачем же говорить, если для умного и так все понятно! Простодушный же дурачок в эти края и в жизни не пойдет, его и хомутом не затащишь! Не проронив ни одного слова, Всеслав получил желаемое. «Разумеет ли дед по-нашему? Впрочем, такому деду вообще ни по-какому можно не разуметь, если он и так все видит…» — рассеянно подумал он, взглянув на молчавшего старика. Опять зачавкало болото, заходили ходуном хлипкие гати. Всеслав двинул обратно, потеряв в зеленых хлябях двух воинов и пятерых коней. Наконец конские копыта снова зацокали по твердой земле. Любава мяла золотистый лен, продолжая напевать печальные слова, такие же древние, как и сама земля русская. Ратмир тем временем точил свой меч, рассекший за долгую жизнь не один десяток толстых и тонких шей. Но теперь нет более шеи, пересечением которой можно бы было исправить провалившуюся во мрак жизнь. Но Ратмир отчего-то верил, что его меч еще сослужит Руси службу, и когда-нибудь рассечет склизкое покрывало смуты. Меч оставался его любимцем, продолжением его лихой души, и витязь не уставал натачивать оружие каждый вечер. Когда дело было сделано, старого воина окутал туман покоя. Он отложил верного железного друга, и уставился на игру огненных зверей внутри очага. Тем временем дверь избенки скрипнула, и на порог явился незнакомый человек. Судя по его шелковым одеждам, был он знатного рода. Однако, на незнакомце не было ни грамма звонкого железа, без которого не может быть воина. — Я — Всеславов посланник, — с низким поклоном промолвил он, — Княжич передает поклон. Он винится в том, что свершил, и просит прощения. Теперь он едет мириться с родным братом, со Святославом. Даже престол ему уступает. Иноземку он прогнал из наших земель, и теперь винится перед Любавой. Опять ее в жены просит! Ратмир округленными глазами смотрел на незнакомца. Не поверил он сладкой речи Всеславова человека, и, стиснув зубы, он отвернулся обратно к огоньку. Любава тем временем продолжала мять лен, даже не подняв своих широких глаз. — Всеслав подарок послал, — тихо добавил незнакомец, и протянул в сторону Ратмира блестящее серебряное кольцо с красным камушком в середине. Ратмир молча взял кольцо и внимательно его рассмотрел. Он сразу же узнал свой оберег, доставшийся ему еще от отца. Кольцо берегло их род от вражьего железа, и передавалось от отца к сыну тогда, когда старший воин собирался пасть в бою, избавив себя от похожей на осеннее болото старости. У Ратмира сыновей не было, только две девахи. Вот и отдал он оберег младшему из сыновей названных, Всеславу. Сам же Ратмир собрался погибнуть, но не погиб, и провалился в хляби своей старости. Ничему старый воин не поверил бы так, как этому кольцу. Ведь без него на каждом своем шагу Всеслав станет чуять верную гибель. С такими думами на бой уже не идут, а отсиживаются где-нибудь, где никто не видит и не слышит. Но Всеслав — человек горячий, и сидеть вдали от людей он никогда не будет. Значит, все сказанное посланником — правда, такая же твердая, как красный камушек в середине оберега. — Зачем? — коротко промолвил старый воин. — Всеслав сказал, что если ему не будет прощения, то не нужна ему и жизнь. Он найдет себе смерть! — Я его прощаю, — спокойно сказал старик, — Но простит ли его Любавушка?! Любава оторвалась ото льна, и, утерев рукавом золотистую пыль, покорно кивнула головой. Если прощает отец, она уже не может идти поперек его воли. Глубокий вздох пронесся под низким сводом их бедного жилища. — Всеслав и гостинец велел отдать, — добавил посланник, и извлек из-за спины холщовый мешок, которого Ратмир сперва не заметил. Из мешка появились большая глиняная бутыль и копченый свиной окорок. — Мой хозяин велел мне с вами за мир выпить, если прощение получу, — смущенно сказал он, и тут же принялся разливать хмельной мед в три большие чаши. — Если так, то можно и выпить, — пробасил Ратмир, — Кручинушка и пройдет. Вскоре все трое держали в своих руках по чаше, до краев полной дивным солнечным напитком. Казалось, что от него исходит янтарный свет, заменяющий собой спрятавшееся за холм солнышко. — Что же, за мир на нашей несчастной земле, — проговорил посланник, и первый коснулся чаши. Ратмир, несмотря на свою веру в слова посланника, все-таки проследил за его устами. Тот с удовольствием сделал большой глоток, потом — еще один. Чувствовалось, что давно он уже не пил этой сладкой солнечной росы. Старый воин тоже сделал глоток, его примеру последовала и дочка. В очаге светло и жарко пылал огонь. Но жилище вдруг наполнилось тесной и удушливой тьмой. Будто огромный медведь просунул в него свою лапу и прижал всех собравшихся к земле. Посланник рухнул вниз, и, схватившись за горло, захрипел: — Простите! Простите меня, люди добрые! Обманул Всеслав! Обманул, собака! Я сам не знал, что это — зелье! Ратмир ощутил, что и сам он будто провалился в лишенный стен колодец. Ни одна частица света уже не долетала до его глаз, а застывающие уста хрипели одно слово «Любава!». «Неужто и она… Она тоже… Жить бы ей… Жить…» — последнее, о чем подумал Ратмир. Его мысли потонули в нахлынувшей со всех сторон темноте, сквозь которую он еще чувствовал, что дочка — где-то рядом. А Любаве тем временем казалось, будто она провалилась в черные воды своей печали. И вот она захлебывается ею, и нет уже сил отбиваться от мрачных волн. Вот хляби пролитых слез сомкнулись и над головою, навсегда закрыв белый свет с некогда любимым женихом Всеславов… Всеслав ничего не ответил на слова воина, ходившего на разведку в избу Ратмира. — Все мертвы, — только и сказал он. Князь в ответ только скрипнул зубами, да натянул конские поводья. Иноземка тем временем оглянулась вокруг и нехорошо усмехнулась. — Ну, вот и все, — прошептала он, и сделала шаг в сторону, смешавшись с пропитанной сыростью осенней тьмою. Всеслав посмотрел в ее сторону и увидел только лишь мрак. Он сжал веки, разжал их снова, но перед ним простирался лишь древний осенний мрак, как будто нахлынувший из глубины темных снов. — Ищите же, — крикнул он своим воинам. — Кого?! — не сразу поняли те. — Пленницу, кого же еще! — рявкнул княжич. — Так она же здесь! — не поняли сотоварищи Всеслава. — Где?! Воины оглянулись, а потом принялись отчаянно шарить вокруг себя руками, что-то кричать и трещать подворачивающимися под руки древесными ветками. Вскоре все они уже рыскали по округе, яростно выкрикивая невразумительные слова и звеня своим железом. Кто-то зажег огни, и черная плоть ночи пронзилась множеством огненных сабель. Дружинникам стало страшно. Они не могли поверить, что живая, трепещущая человеческая плоть могла вот так бесследно раствориться в чреве этой темной осенней ночи. Не искал лишь сам Всеслав. Он спокойно оставался в седле, и ничему не удивлялся. Как будто все так и должно было быть — появление иноземки, кровавая ссора с родным братом, смерть от его рук любимой женщины и учителя, и жуткое исчезновение таинственной пленницы в конце. Будто он когда-то прочитал об этом в какой-то старой книжке. Когда огоньки разошлись друг от друга весьма далеко, Всеслав, будто что-то вспомнив, резко крикнул: — По коням! Воины потушили смолистые огни, и один за другим принялись вскакивать в седла. Когда войско было в сборе, Всеслав, не сказав ни слова, повел его по пропитанной мраком лесной дороге. Цокот копыт опять смешался со звоном стали. Звезды заплясали над головами дружинников вместе с желтыми листьями. На рассвете дорога показалась воинам удивительно знакомой. Вдруг из-за ее поворота выплыли закопченные руины Ирия. — Что же, опять на битву? — спросил кто-то из воинов. Всеслав вместо ответа достал свой меч. Но не пригодился меч среди безлюдных развалин, среди которых не летали даже вороны. Страшная, заглядывающая в самое нутро, тишина царила над некогда великим и шумным городом. — Что же это такое? — не выдержав, спросил неизвестно у кого Всеслав, когда перед ним выросли развалины бывших княжеских палат, где он когда-то появился на белый свет. Родное, с детства привычное, живущее в самом сердце место встретило его отвратительным запахом оставленности. Всеслав закрывал глаза, и видел родной город цветущим и веселым, открывал их — и созерцал прокопченную пустыню. Внезапно мертвую тишину разрезал отвратительный свист. Всеслав ожидал услышать здесь все что угодно, потому не сразу понял, что жуткий звук исходит от простых творений рук человеческих. На воинство Всеслава со всех сторон нахлынули многочисленные Святославовы дружинники. Опять загремело железо, опять холодная землица отогрелась жаром человечьей крови. Запертые со всех сторон среди обломков, воины Всеслава лишь вяло отмахивались своими мечами. Многие поднимали руки к небу, умоляя о пощаде. Но Святослав уже никого не щадил, и битва вскоре превратилась в ужасное избиение. Сразу три копья с разных сторон распороли кольчугу и вонзились в плоть Всеслава, который молчаливо восседал на коне, даже не поднимая меч. В его нутре лилась песнь Любавы, и даже смертельные удары не смогли ее оборвать. Тело же княжича неуклюже повернулось к одному из смертоносных копий, зачем-то потрогало древко, и с легким шлепком рухнуло к лошадиным копытам. По другую сторону сечи рухнул со своего коня и Святослав. Он растянулся на пропитанной дождями и кровью земле, не проронив ни одной красной капельки, но изо всех сил сжимая рукой свою грудь. Проронив предсмертную слезу, княжич глубоко вздохнул и затих. Смерть все равно пришла от одного кровного брата к другому. Растворившиеся в ярости сечи дружинники не заметили смерти князя. Они продолжали биться до тех пор, пока бить уже стало некого. И уже остывая от схватки они с удивлением обнаружили обоих княжичей мертвыми, только одного — израненным и окровавленным, а другого — вроде бы целым и невредимым. Их тут же похоронили на том самом месте, где когда-то стояли княжеские палаты, родной дом. На этом древний род и пресекся, разгромив всех врагов, но захлебнувшись в своей гордыне. Потом протекло много лет вражды и усобицы, пока, наконец, престол не занял новый княжеский род. Развалины Ирия почти без остатка смешались с песком и мелкой галькой, вдобавок еще поросли густым ельником. Среди суровых елей уже ничего не напоминало о том, что некогда на этом месте был немалый город, погубленный злобным врагом человека — его гордыней. Товарищ Хальген 2008 год

"Любимой посвящаю...." "Чтобы глазки не слезились! Кашель чтоб не донимал! Чтоб мечты , почти все, сбылись!» (Заклинание сказал) Чтобы поводов смеяться Было больше, чем грустить! С тем не надо не расставаться, Кого хочется любить! В жизни много огорчений, Огорчение — не горе! Будет много приключений: Пальмы, горы, реки , море…. Ты лишь встала на дорожку Ту, что жизнью называют Потерпи, совсем немножко! Будет лучше! (Я-то знаю!) А пока…пей чай с лимоном Кутай тело в одеяло Ты — ценою в миллионы! Да и их конечно мало! Не оценщик я, ценитель! Красоты души и тела! Ты — красивейший учитель! (Заявляю это смело!) Улыбнись! Сверкнут пусть зубки Белоснежною улыбкой (оближи немножко губки) Пусть играют: трубы, скрипки! Поправляйся! Прочь хворобу! Грудь вперед! (Ах, как красиво!) Ветру дай лицо на пробу И как Солнце — горделиво!!!! 26.09.08г

Как назло, жара такая, чуть не плавятся мозги Что же ты моя родная загрустила у доски? Не решаются задачки? Не склоняется глагол? Колесо скрипит у тачки? Не забили наши гол? Аль устала ты трудиться и строителей кляня Драишь парты ты тряпицей, и уже не до меня?! Аль не ведаешь, что рядом — расстояние руки Под моим ты нежным взглядом! Нам ли версты далеки? Хочешь?! Встану с апохалом — буду веером твоим?! Хочешь?! Прогоню нахалов, закажу дорогу им?! Хочешь?! Трепетно и нежно мочку уха прикушу?! Хочешь?! Подхвачу пушинкой и на ручках поношу?! Хочешь………ты скажи, что хочешь ?! я исполню твой каприз Что же ты в ответ хохочешь?! Я прошу, Леруша….плизззззз! Вот уже не всё так хмуро! И не та уже жара….. Тётка та……..уже не дура…не такая как с утра! Улыбнись! Не надо грусти! Улыбнись! И грусть пройдет! Больше мы её не пустим! Пусть веселье к нам придёт! 14 августа 2008г.

Поздний разведенный вечер мыслей бег упрям и весел жизнь прекрасна, краски ярки поменять, что ль, аватарку? писать в перчатках крайне неудобно, но и молчать, уж извините, стрёмно. рифмы летят, никак не кончаясь. в них я от жизни порою скрываюсь. пожалуй, вылезу из подполья применю в "урбан-лайф" систему троеполья притворюсь белой пушистой малявкой буду по солнцу валяться на травке

просто подробка стихов, которые переворачивают меня при каждом прочтении....

Wystan Hugh Auden — Death's Echo

"O who can ever gaze his fill,"
Farmer and fisherman say,
"On native shore and local hill,
Grudge aching limb or callus on the hand?
Father, grandfather stood upon this land,
And here the pilgrims from our loins will stand."
So farmer and fisherman say
In their fortunate hey-day:
But Death's low answer drifts across
Empty catch or harvest loss
Or an unlucky May.
The earth is an oyster with nothing inside it,
Not to be born is the best for man;
The end of toil is a bailiff's order,
Throw down the mattock and dance while you can.

"O life's too short for friends who share,"
Travellers think in their hearts,
"The city's common bed, the air,
The mountain bivouac and the bathing beach,
Where incidents draw every day from each
Memorable gesture and witty speech."
So travellers think in their hearts,
Till malice or circumstance parts
Them from their constant humour:
And slyly Death's coercive rumour
In that moment starts.
A friend is the old old tale of Narcissus,
Not to be born is the best for man;
An active partner in something disgraceful,
Change your partner, dance while you can.

"O stretch your hands across the sea,"
The impassioned lover cries,
"Stretch them towards your harm and me.
Our grass is green, and sensual our brief bed,
The stream sings at its foot, and at its head
The mild and vegetarian beasts are fed."
So the impassioned lover cries
Till the storm of pleasure dies:
From the bedpost and the rocks
Death's enticing echo mocks,
And his voice replies.
The greater the love, the more false to its object,
Not to be born is the best for man;
After the kiss comes the impulse to throttle,
Break the embraces, dance while you can.

"I see the guilty world forgiven,"
Dreamer and drunkard sing,
"The ladders let down out of heaven,
The laurel springing from the martyr's blood,
The children skipping where the weeper stood,
The lovers natural and the beasts all good."
So dreamer and drunkard sing
Till day their sobriety bring:
Parrotwise with Death's reply
From whelping fear and nesting lie,
Woods and their echoes ring.
The desires of the heart are as crooked as corkscrews,
Not to be born is the best for man;
The second-best is a formal order,
The dance's pattern; dance while you can.

Dance, dancefor the figure is easy,
The tune is catching and will not stop;
Dance till the stars come down from the rafters;
Dance, dance, dance till you drop.

1936

Wystan Hugh Auden — REFUGEE BLUES

Say this city has ten million souls,
Some are living in mansions, some are living in holes:
Yet there's no place for us, my dear, yet there's no place for us.

Once we had a country and we thought it fair,
Look in the atlas and you'll find it there:
We cannot go there now, my dear, we cannot go there now.

In the village churchyard there grows an old yew,
Every spring it blossoms anew:
Old passports can't do that, my dear, old passports can't do that.

The consul banged the table and said,
"If you've got no passport you're officially dead":
But we are still alive, my dear, but we are still alive.

Went to a committee; they offered me a chair;
Asked me politely to return next year:
But where shall we go to-day, my dear, but where shall we go to-day?

Came to a public meeting; the speaker got up and said;
"If we let them in, they will steal our daily bread":
He was talking of you and me, my dear, he was talking of you and me.

Thought I heard the thunder rumbling in the sky;
It was Hitler over Europe, saying, "They must die":
O we were in his mind, my dear, O we were in his mind.

Saw a poodle in a jacket fastened with a pin,
Saw a door opened and a cat let in:
But they weren't German Jews, my dear, but they weren't German Jews.

Went down the harbour and stood upon the quay,
Saw the fish swimming as if they were free:
Only ten feet away, my dear, only ten feet away.

Walked through a wood, saw the birds in the trees;
They had no politicians and sang at their ease:
They weren't the human race, my dear, they weren't the human race.

Dreamed I saw a building with a thousand floors,
A thousand windows and a thousand doors:
Not one of them was ours, my dear, not one of them was ours.

Stood on a great plain in the falling snow;
Ten thousand soldiers marched to and fro:
Looking for you and me, my dear, looking for you and me.

March 1939

БЛЮЗ БЕЖЕНЦЕВ

Миллионов десять в этом городе мира
Душ, живущих в особняках и дырах.
Нам же пристанища нет, дорогая, пристанища нет.

Была у нас тоже когда-то страна.
Взгляни-ка на карту, она там видна.
Но нельзя нам туда, дорогая, вернуться назад.

Старый тис рос на сельском церковном дворе.
Он весной обновлялся листвой на коре.
Но не паспорт, моя дорогая, просроченный паспорт.

Консул бил по столу и сказал под конец:
"Если паспорта нет, вы, формально, — мертвец".
Но мы живы, моя дорогая, мы все еще живы.

В Комитете я вежливый встретил народ,
Усадив, попросили придти через год.
Но куда нам сегодня идти, дорогая, куда нам идти?

А на митинге некто пророчил беду:
"Если впустим их, тотчас наш хлеб украдут."
Он имел нас с тобою в виду, дорогая, меня и тебя.

Над Европою гром продолжает реветь —
Это Гитлер о том, что должны умереть
Мы с тобой, дорогая, должны умереть, мы с тобой.

Видел пуделя в кофте с блестящей застежкой,
Видел двери, распахнутые перед кошкой.
Но они не евреи, моя дорогая, евреи Германии.

Спустился к заливу, сковавшему воду.
В ней рыбы резвились, играя в свободу.
Лишь в нескольких футах, моя дорогая, лишь в футах от нас.

В тенистых лесах птицы ищут приют.
Политиков нет — вот они и поют.
Они, ведь, не люди, моя дорогая, не люди они.

Во сне видел дом я, в котором по тыще
Окон, этажей и дверей. Но не сыщещь
В них наших окон, дорогая, и наших дверей.

Я стоял на плацу. Скрыл меня снегопад.
Десять тысяч прошло мимо в марше солдат.
Нас искали с тобой, дорогая, тебя и меня.

Март 1939

Wystan Hugh Auden — All Over Again

Not from this life, not from this life is any
To keep; sleep, day and play would not help there
Dangerous to new ghost; new ghost learns from many
Learns from old timers what death is, where.
Who's jealous of his latest company
From one day to the next final to us,
A changed one, would use sorrow to deny
Sorrow, to replace death? Sorrow is sleeping thus.
Unforgetting is not today's forgetting
For yesterday, not bedrid scorning
But a new begetting,
An unforgiving morning.


Все сначала
Нет, не у этой жизни, не у этой, такой бестолковой,
С играми, снами и кровью, струящейся в жилах.
В месте опасном для новой души, душе новой
Смерти учится придется у старожилов.
Кто тут ревнует к друзьям ее прежним, за далью
Не различимым сегодня, а завтра, пожалуй, и в землю
И, обновленный, печаль отрицает печалью,
Смерть чтоб попрать? Потому-то печаль и дремлет.
Незабыванье —— не то, что сегодняшнее забвение
Прошлого дня, когда не к койке прикован, а в силе,
Память —— это иное рождение
Утра, которому не простили.

Wystan Hugh Auden — THE MORE LOVING ONE

Looking up at the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

How should we like it were stars to burn
With a passion for us we could not return?
If equal affection cannot be,
Let the more loving one be me.

Admirer as I think I am
Of stars that do not give a damn,
I cannot, now I see them, say
I missed one terribly all day.

Were all stars to disappear or die,
I should learn to look at an empty sky
And feel its total dark sublime,
Though this might take me a little time.

September 1957?


КТО ЛЮБИТ БОЛЬШЕ

Гляжу я на звезды и знаю прекрасно,
Что сгинь я — они будут также бесстрастны.
Из зол, равнодушие меркнет, поверь,
Пред тем, чем страшит человек или зверь.

Что скажем мы звездам, дарующим пламя
Любви безответной, немыми устами?
Так если взаимной любви нет, то пусть
Быть любящим больше мне выпадет грусть.

Смешной воздыхатель, я знаю отлично,
Что если звезда так ко мне безразлична,
Я вряд ли скажу, что ловлю ее тень
И жутко скучаю за нею весь день.

А если случится всем звездам исчезнуть,
Привыкну я видеть пустующей бездну,
И тьмы торжество я учую душой,
Хоть это и требует срок небольшой.

Сентябрь 1957?

Пусть этим, любящим, буду я

Что касается звезд, то, встречая мой взгляд, ——
Шел бы ты к черту, —— они говорят,
Но на земле, и человек и зверь,
Если участлив, не страшен, поверь.

Если же здесь никто, никогда
Равною страстью, как эта звезда
Сгорая, ответить не может, любя.
Пусть этим, любящим, буду я.

Поклонник, каким я являюсь, звезд,
Что видят меня в гробу, во весь рост,
Не скажет, их видя над головой,
Что скучал я ужасно хоть за одной.

Если же им суждено умереть,
Во мрак непроглядный придется смотреть,
Неба пустого величью учась.
Хотя это потребует не один час.

Lord Byron — Sun Of the Sleepless
Sun of the Sleepless! melancholy star!
Whose tearful beam glows tremulously far,
That show’st the darkness thou canst not dispel,
How like art thou to Joy remembered well!
So gleams the past, the light of other days,
Which shines but warms not with its powerless rays:
A night-beam Sorrow watcheth to behold,
Distinct, but distant — clear — but, oh, how cold!

О Солнце глаз бессонных!Звёздный луч,
Как слезно ты дрожишь меж дальних туч...
Сопутник мглы, блестящий страж ночной,
Как по былом тоска сходна с тобой...
Так светит нам блаженство давних лет,
Горит, а всё не греет этот свет;
Подруга дум воздушная видна,
Но далеко — ясна, но холодна.
(с) А. Фет

Lord Byron — So we'll go no more a-roving

So we'll go no more a-roving
So late into the night,
Though the heart still be as loving,
And the moon still be as bright.

For the sword outwears its sheath,
And the soul outwears the breast,
And the heart must pause to breathe,
And love itself have rest.

Though the night was made for loving,
And the day returns too soon,
Yet we'll go no more a-roving
By the light of the moon.

Не бродить уж нам ночами,
Хоть душа любви полна,
И по-прежнему лучами
Серебрит простор луна.

Меч сотрет железо ножен
И душа источит грудь.
Вечный пламень невозможен,
Сердцу нужно отдохнуть...

Пусть влюбленными лучами
Месяц тянется к Земле...
Не бродить уж нам ночами
В серебристой лунной мгле.

//перевод даже лучше оригинала...

ну че вам рассказать... как-то и мыслей нет...
вот... получила сегодня пятерку.. хотя даже не ожидала. поговорила вчера с моим кавайным зайцем... потратила за день 35 грн, то есть около 175 рублей)) и всё на зайца. и даже не жалко! "> а на следующей неделе грозит еще одна трата денег, не меньше наверное, а то и больше( (кому надо — тот понял">)
концерт Бумбокс классный был... самые известные песни пели, на Квіти в Волоссі и Та4то я даже звонила зайцу) заяц утверждает, что что-то было слышно и понятно, поверю на слово) фоток нет, все на Нанькином фотке, за автографами тоже не стояли. влом было)
погода супер... солнце выглянуло, потеплело, воздух свежий такой... немного осенью пахнет... хотя деревья почти не желтеют до сих пор(
блиииииин >.< через 4 дня наступит мой любимый месяц в году "> а с ним столько событий, ыыыы.

ну и, в общем-то, ради чего пост затевался — у меня новая ПЧелочка! "> beauty.boss, рада вам, располагайтесь! чуйствуйте ся как в дурдоме ">



любите чай? ">

milena: Хочется продолжить: ГИП-ГИП-УРРРАААА!        mynchgausen: Мне! Мне! Ура!!! Да здравствует великое светлое доброе утро, начало всего самого прекрасного в мире!    Light in the Darkness: тебе milena!        milena: А ВОТ КОМУ САМОГО СВЕТЛОГО И ДОБРОГО УТРА?    mynchgausen: И скажи, Тот, кто странствует в ночи, Он, мол, честно погиб за рабочих    mynchgausen: Как дойдёшь, увидишь главаря, Передай кусочек сентября    Рыссси: сладких снов, Барон приятно было вместе грусть посочинять. пойду на ветви платана вздремну скоро вставать    mynchgausen: Там двенадцать месяцев сидят, То владыки Времени отряд    Рыссси: в нём чуть тлеют звёзды тех ночей,/ сквозь которые устал бежать ручей./ сквозь которые опять бредут они/ на погасшие холодные огни...    mynchgausen: Полчаса осталась до утра... Видишь, отблески восточного костра?    mynchgausen: Теперь нормально?    mynchgausen: А последний нищему хрипел: Сделай то, чего я не успел...    mynchgausen: Скорчился один, второй затих, Лихорадка доконала их    mynchgausen: И отдав последнее добро, Путники схватились за ребро    Рыссси    mynchgausen: И как бонус удочка для звёзд Чтобы не пропал наверняка    mynchgausen: И упали тёплых три звезды В стылую ладошку старика    mynchgausen: А у тебя очень лирично с грустничным вареньем получается))    mynchgausen: прости, пазитиф проклятый замучал хуже пародонтоза    Рыссси: что негрустна у тебя получаеца, Баронище    mynchgausen: Тащат грусти ранец на горбу И плюс сорок цельсия на лбу    Рыссси: протягивает руку им озябший нищий/ — подайте горсть мне ваших тёплых звёзд/. поверьте, я теперь не лишний, я тот — кто постоянно осень ждёт...    mynchgausen: Уж давненько так бредут в бреду И стихи слагают на ходу    Рыссси: в карманах их — немного ветра и дождя,/ за пазухой — кусочек сентября...    Жемчужная: я послушаю)    mynchgausen: И вот, откуда ни возьмись — они По ночному городу бредут одни    mynchgausen: Привет... третьей бушь? )) мы тут грустный стих сочиняем    Рыссси: превед, ночные послушники    mynchgausen: Давай... начинай...    Жемчужная: привет, приятные авторы и человеки!    Рыссси: и вот, откуда ни возьмись — они    Рыссси: и вот, откуда ни возьмись — они    Жемчужная: ночь...    Рыссси: давай лучше стих грустный напишем    mynchgausen: Споём что-нибудь?    mynchgausen: Привет и Вам с нашего берега    Рыссси: Барон, доброй ночи Вам

Алексей Мелехин
Таня

Тане за 30. Она работает бухгалтером в крупной строительной компании, снимает комнату в пригороде и каждое утро ездит электричкой. Мужа и детей у Тани нет. У нее по-детски милое лицо, она неразговорчива и если бы не была так скромна и полна, вполне могла сойти за красавицу.

На работе над Таней подшучивают. Она не читает глянцевых журналов, не отдыхает в Турции и не знакомится в интернете. Зато она всегда, виновато улыбаясь, соглашается кого-нибудь подменить или помочь с отчетом.

У Тани есть увлечение. Каждый вечер, после работы, она занимается фигурным катанием в ледовом дворце рядом с домом.

Прежде чем открыть стеклянную дверь дворца, она быстро, воровски, оглядывается, краснеет и входит. В раздевалке сердце ее стучит, она тяжело дышит, но стоит достать из сумки коньки, провести ладонью по грубой коже, холодному лезвию, как она успокаивается, расплывается в улыбке. Переодевается и выходит на лед.

Таня отталкивается, скользит вдоль борта. Трибуны заполняются, свет гаснет, и появляется луч прожектора. Начинается музыка. Таня разгоняется. Ветер развевает ее платье, подхватывает Таню, она становится воздушной, взлетает, кружит, взлетает вновь. Таня счастлива. Но ничто не отразится на ее лице, пока программа не закончена. Последние па, музыка стихает, загорается свет. Аплодисменты. На лед летят мягкие игрушки, цветы. Таня улыбается. Получает наивысшие баллы, плачет. И мама, живая, видит ее по телевизору и плачет тоже.

На льду появляется машина для заливки льда, делает круги, постепенно отрезая Тане место для катания. Когда его совсем не остается, Таня улыбается водителю и уходит. Долго сидит в раздевалке, восстанавливает дыхание, переодевается. Домой приходит за полночь.

Во сне она выигрывает чемпионат мира, хоть ее и пытаются засудить. А она плачет и не сердится совсем.

Встает Таня рано утром, идет на платформу, садится в электричку. Из сотен лиц лишь на ее — радость.

Таня самая первая приходит на работу, смотрит в интернете фотографии с чемпионатов по фигурному катанию, сохраняет их в специальной папке. Входит уборщица, Таня все быстро закрывает и медленно краснеет, пряча лицо в листах финансового отчета.





Мише за 40. Он директор крупной строительной компании. Живет в центре, ездит на служебном авто. У Миши есть жена, двое взрослых детей. Он низок, тучен, но привлекателен вследствие своего положения.

Друзья-директора подшучивают над Мишей. Он не купил еще себе дом в Черногории, отдыхает в Крыму и не знакомится в интернете. Зато его жена живет в Швеции и не говорит по-русски. Дети тоже.

У Миши есть увлечение. Каждый вечер, после работы, он смотрит хоккей или играет в него на приставке. У него есть коньки, клюшка, полный комплект защиты. Миша не умеет кататься. Но боится, что о его увлечении кто-нибудь узнает, поэтому не учится. Зато каждый вечер он примеряет свою форму и едва слышит шум трибун, бодрые голоса комментаторов, музыку, как оказывается на льду, выигрывает вбрасывание, смело бросается на противника, легко уходит от возможного удара о борт, забивает победную шайбу… А потом снимает форму, трепетно ее складывает и убирает на место.

Миша приезжает на работу через час после начала рабочего дня и смотрит на компьютере фото с чемпионатов мира, а когда входит секретарша, быстро все закрывает и медленно краснеет, пряча лицо в договорах.



Однажды Таня, сама не зная почему, решила поехать на маршрутке, попала в пробку и опоздала на работу. В дверях она столкнулась с Мишей и уронила ему на ногу конек.

Теперь они живут в ее маленькой комнатке возле ледового дворца, и каждый вечер Таня учит Мишу кататься на коньках. В интернете Таня случайно узнала, что проходят специальные соревнования по фигурному катанию среди любителей и теперь они разучивают парную программу.

Над ними смеются, наблюдая за их неуклюжими па, но они не сердятся совсем. Подолгу сидят в раздевалке и улыбаются.

А рано утром, в электричке, из сотен лиц лишь их светятся счастьем.



02,09,2008

Наконец-то наступила эта школьная пора! Зашумела, закружила перед школой детвора! Все с портфелями, с цветами! Мамы, папы тоже тут! Первоклассников за ручку, старшеклассники ведут! Вот идет с бантами Маша, у неё серьёзный вид Старшекласснику Андрюше она громко говорит: «Я скажу Вам откровенно, мы умнее, чем мальчишки! Мы учиться очень любим! Любим и читаем книжки! Например, я прочитала книжку: «Горе от ума!» Написать мог лишь мальчишка эти странные слова! В чем же горе, если умный? С горем справишься с умом! А ещё про день безумный, Фигаро всё бегал в нем! И чего он суетился? Ну женился наконец! И к тому же объявились его мама и отец! А у нас всё чинно, мирно: туфли тут, а там пальто! Между прочим! Вы читали? Скажем….Агнию Барто?» А Андрюша…..улыбался, он сейчас припомнил вдруг Как шагая первоклашкой, убеждал Андрюшу друг: «Что девчонки все плаксивы, что мальчишки их умней!» Как с ним лазали по крышам и гоняли голубей….. --------------------------------------------------------------------— 10 лет пройдет и школа новых встретит Маш и Петь Надо научить их мыслить, научить их всех успеть! 18.09.08г

Всего пять дней... Нет, даже не неделя Сто двадцать незамеченных часов... Они как пуля пролетели Лишив меня спокойных снов Твои глаза как звезды с неба Запали в душу мне на век Без них я словно сыр без хлеба Без них я полу-человек Уста твои как теплый ветер Скрывают бархат нежных слов За голос твой что мне ответил Я душу в ад отдать готов Изгибы рук как будто вечность Венчают твой небесный стан Без них я сгину в бесконечность Лишь от тебя смогу быть пьян Всего пять дней... Так мало и так много Семь двести недосказанных минут... В разлуке тянутся так долго С тобою незамеченно бегут

М     глухой звук м, но с привкусом рычания У     плавно переходящий в вой ДАК    и резкий дак на выдохе, як дубиной промеж глаз СТЕ    стелет мягко, жестко спать Р     начала уже рычать ВА     вам на выход — торопитесь, беды ба с вами не случилось Д     долго это     У     протяжно ууу, как безнадежно ожиданье, подожди пока РАК    раки свистеть научатся, а так же, камни расцветут Д     да то же, что и выше, Е     ещё БИЛ    ударить хочется, так бы и бил, и бил СУ     существительное, одушевленное, пол женский КА     конкурентка кобелям КО     ко всему что движется БЕ     безумный, е*и интерес ЛЬ     лезть пробовал даже на дерево (ель) (а чего она ветками машет)

сбрось меня со счетов, не робей, так будет легче тебе прожить следующий день закрытых дверей, не опекаться, не дорожить зыбким, исчахшим от слёз огоньком, искрой беспомощной не разжечь. мы не подумали о таком: ветхим судёнышком, давшим течь, перемещаемся по волнам (сроки по швам — я — здесь, ты — там) рвётся от шквалов, штормов и бурь парус не выдержит, не сгубив души, заблудшие в дебрях... дурь, жертвуя всем, продолжать заплыв. где вожделенный далёкий брег? ветер к нему ли тебя несёт? счастья стремительно краток век, сбрось со счетов, не робей, вперёд! (изображение)

Ещё один день коту под хвост!! Я начинаю себя чувствовать одиноким неполезным существом... куда ни ткнусь, никто не может наскрести время (ну хоть минуточку) для меня. Вот. Обидно. Я занимаюсь прозябанием, отупением и всеми видами безделья... Всё. Не могу больше! Альмира Рафаэлевна, вернитесь, загрузите меня выше крыши!! Я не могу работать без вашего пинка! И я не могу отдыхать, ибо хирею...

знаете, чем мне жж нравится больше дайров? жж какой-то безликий. дайри — большая дружная семья, где можно поныть, поплакаться в жилетку, порадоваться с кем-то вместе... все друг друга знают, все друг другу родня, и иногда — как и настоящей родне — очень не хочется о чем-то говорить, не потому, что не доверяешь, а потому, что дорогих людей не хочется огорчать и печалить. поэтому иногда надо смолчать и делать радостную мину, иногда это идет на пользу.
а вот жж — абстрактный какой-то очень, и я так замечаю, даже те, кто его ведет уже давно и у кого много друзей и комментов, всё равно — в чем-то даже более одинокие, чем дайривцы... все эти жж-шные комменты не такие искренние, не такие настоящие... и получается, что писать в дайри — это изливаться хорошему другу и любимому человеку, а писать в жж — растрепать всё случайному встречному. как в поезде. это ведь известный психологический прием — иногда, чтоб решить проблему, ее надо только озвучить вслух. при "своих" люди не решаются это сделать, а вот незнакомому человеку могут высказать очень и очень многое, если даже не всё... и вот жж выступает в роли "незнакомого человека".
поэтому и пишется туда намного реже, но и откровеннее.

ппц товарищи... вообще голова кругом идет.

была на немецком сегодня... ну что, понравилось, интересного, хорошая тетка-преподша, но у меня сейчас голова настолько не этим забита, что не могу даже радоваться чему-то... завтра концерт Бумбоксов, может развеюсь. отвлекут от мыслей может... очень сильно на это надеюсь(
в воскресенье-субботу (да, все нормальные люби говорят сб-вс, а я вс-сб) куплю билеты на Снайперов.... *и буду сходить с ума в ожидании 31 октября* пипец я сьехала... окончательно крыша уехала...

мне б эту неделю дожить я уже чуть ли не деньки вычеркиваю. осталось только на стене зарубки делать. народ, я точно не сплю??????? ЧЕРЕЗ СЕМЬ ДНЕЙ Я УВИЖУ СВОИХ САМЫХ ЛУЧШИХ ПОДРУГ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! я не верю в это....

побиваю рекорд по количеству бессмысленных записей в день.
так что будем играться, товарищи.
итак, флешмоб.

Каким персонажем (героем, злодеем и т.д.) вы видели бы меня, если бы сочинили:

1. Сказку
2. Фэнтези
3. Научную фантастику
4. Исторический роман
5. Мистику
6. Любовный роман
7. Детектив

Целый день смотрю комедийные сериалы по телеку.ТНТ и СТС. Медитирую, что ли... парралельно читаю Динамическое светорассеяние и Высокоэффективную жидкостную хроматографию. Развлекает.

I was born amidst the purple waterfalls.
I was weak, yet not unblessed.
Dead to the world. Alive for the journey.
One night I dreamt a white rose withering,
a newborn drowning a lifetime loneliness.
I dreamt all my future. Relived my past.
A witnessed the beauty of the beast"

Where have all the feelings gone?
Why has all the laughter ceased?

Why am I loved only when I'm gone?
Gone back in time to bless the child
Think of me long enough to make a memory
Come bless the child one more time

How can I ever feel again?
Given the chance would I return?

I've never felt so alone in my life
As I drank from a cup which was counting my time
There's a poison drop in this cup of Man
To drink it is to follow the left hand path

"Where have all the feelings gone?
Why is the deadliest sin — to love as I loved you?
Now unblessed, homesick in time,
soon to be freed from care, from human pain.
My tale is the most bitter truth:
Time pays us but with earth & dust, and a dark, silent grave.
Remember, my child: Without innocence the cross is only iron,
hope is only an illusion & Ocean Soul's nothing but a name...

The Child bless thee & keep thee forever

я был рожден среди пурпурных водопадов
я был слаб. еще не благословлен
мертв для мира. жив — для путешествия.
одной ночью мне приснилось, что белая роза засохла
как новорожденный странствует сквозь одиночество жизни
я видел всё моё будущее, освобождался от прошлого
и видел красоту чудовища...

куда пропали все чувства?
почему исчез смех?

почему я любим, только когда ушел?
вернувшись во времени, чтоб благословить ребенка
подумай обо мне достаточно, чтоб создать воспоминание
прийди, благослови ребенка еще раз...

как я могу снова что-то чувствовать?
дадут мне шанс — вернусь ли я?

я никогда не чувствовал себя таким одиноким
когда я выпил из чаши, которая считала мое время
есть капля яда в этой чаше человечества
выпить ее — это следовать по дороге по левую руку

куда ушли все чувства?
почему самый страшный грех — это любить так, как я любил тебя?
сейчас — неблагословленный, тоскующий по дому
скоро — освободиться от забот, от людской боли
моя история — это самая горькая правда:
время платит нам только землей и прахом, и темной, тихой могилой
помни, моё дитя: без невинности крест — только железо,
надежда — только иллюзия и Душа Океана — не больше, чем имя...

ребенок благословил тебя и хранил тебя всегда...

www.youtube.com/watch?v=8Pjh0visgJI