Серьезный разговор

и не будете как это дитя,

не войдёте в Царство Небесное»

(Мф. 18:3)

— Ну зачем! Зачем ты опять вмешался?! Всё было так хорошо, и тут ты!

Он прячет взгляд и молчит. Я повышаю голос.

— Знаешь, чего мне стоило всё уладить! Меня наказали — так тебе понятно?! Я чуть не рассорился с хорошим другом. Хотя откуда тебе знать, что это такое.

Я уже почти кричу на него:

— Не лезь ты в мою жизнь! Это взрослая жизнь, понимаешь?! Ну что ты не отвечаешь, почему ты всегда молчишь, когда я с тобой разговариваю?!

Он ещё ниже опускает голову.

— Ты здесь никому не нужен!!! Никому!!!

Я уже просто ору на него. А его плечи начинают вздрагивать.

— Ну чего ты опять ревёшь? Почему ты всё время ревёшь?! Мне не нужны твои слёзы.

Маленькие плечики вздрагивают сильнее.

— Не нужны!!! И ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН! — ору я. — Без тебя было бы всё так просто!!! Когда же ты оставишь меня в покое?! Да пойми ты, тебе не место в этом мире!!! Н Е Т!!!!!!!!!!!

Он как-то съёжился и на каждой фразе дёргается как от удара, мне жаль его, но, ожесточившись, я кричу ещё злее:

— Исчезни! Уйди с глаз моих! Я не хочу больше видеть тебя! Убирайся!!!!!!

Он плачет уже навзрыд и в голос…

И что-то меняется во мне, будто пробивает током. Я вдруг вижу его: мальчишка лет четырёх. Худенькие плечи, шапка белых, как лён, волос… Он съёжился на корточках и плачет. Как могут плакать только дети, которым ОЧЕНЬ плохо. Жизнь которых на эти минуты превратилась в страх, боль и обиду…

Боже, что же я делаю!!!!

Вся злость обрывается. Остаётся сострадание, какая-то пустота под ложечкой и огромное чувство вины.

Я сажусь на корточки и осторожно беру его за плечи.

— (неуверенно) Малыш.

Он перестаёт голосить и подымает ко мне лицо. Зареванное, но по-детски красивое. Ещё пухловатые щёчки, писаные губки, бровки домиком, большие серые глаза — сейчас вымытые слезами до бледно-голубого цвета…

Детские глаза…

В них так быстро меняются чувства. Лёгкое недоверие — тень надежды, что его простили, что на него больше не сердятся, благодарность, вина. И любовь, настоящая — детская.

Он уже не плачет, только всхлипывает — дети как долго не могут успокоить дыхание от слёз.

Я беру его на руки, обнимаю.

— Малыш, ну прости меня! Милый. Чудесный мой мальчик. Прости меня, малыш. Ты хороший. Ты самый лучший. Прости!

Теперь плачу я, по-взрослому — без содрогания плеч и всхлипов. Слёзы просто льются по недобритым щекам и падают в его льняные волосы.

Он смотрит на меня недоуменно-нежно — ребёнок на плачущего взрослого; и осторожно гладит меня ручонкой по голове.

Он всегда молчит, когда я говорю с ним. Но я будто слышу: «Не плачь. Не надо. Ну, пожалуйста, не плачь».

Но слёзы всё льются. И я шепчу ему в макушку:

— Прости меня, малыш.

И, уже улыбаясь сквозь слёзы,

— Димка. Димочка.

— Димуля…