Блоги

Господь мой, теперь, когда я достигла дна своей души и исчерпала силы и волю к борьбе за свой разум, теперь я отдаю свою боль в твои руки. Я больше не могу. Исцели меня. Ибо только ты это можешь... Я смотрела этот фильм, «Смелая». И к его середине уже жила на экране вместе с главной героиней, жила на грани безумия, жила задыхаясь от боли и ярости, жила после смерти, ибо как еще назвать тот давний миг, что сделал меня такой, как она? Как назвать ту вспышку нечеловеческой боли, что много лет назад закрыла мне глаза, только для того, чтобы их открыла другая? Незнакомая, чужая, с холодной сталью вместо костей и битым стеклом в нервах? Конечно, смертью. Я потеряла контроль над собой. Контроль и выдержку, которые собирала по капле столько лет. Бетонная стена забвения, саркофаг условного прощения, выстроенные мной, обрушились на меня с немыслимым грохотом, разорвав в клочья мои перепонки, так, что я уже не могла слышать голос своего разума. Я стала прежней, я стала зверем, живущем на инстинкте самосохранения, я стала жаждой мести, жаждой смерти, жаждой крови... Я шла по следу, чтобы убить... ...помнишь ли ты? Если ты еще жив, ты помнишь. Ты плакал, стоя на коленях у ванны, в которой ты смывал с меня кровь, и вода становилась все темнее... Ты плакал, пряча глаза и закусывая губу, а я была благодарна тебе за это. Потому что сама я плакать не могла... Ты плакал, и мне становилось легче, просто от того, что я верила — ты — на моей стороне. Ты прикроешь меня от огня, пока я зализыаю раны, ты не дашь стервятникам выклевать мои глаза, пока я валяюсь в лихорадке и беспамятстве, ты не отдашь меня никому, ты найдешь тех, кто разорвал мое сердце и вырвешь их собственные сердца вот этими руками, которыми ты так бережно прикасаешься сейчас ко мне.... Блаженные неведающие. Ибо если бы я тогда знала, кто ты на самом деле, я бы утопилась прямо тогда. В той самой ванне. Милостив Господь. Он не дает нам испытаний больше, чем мы можем перенести.... ...помнишь ли ты? Ты, конечно, помнишь. Как привез меня к обрыву, где на краю стояли на коленях трое, с синими пластиковыми пакетами на головах... Я не видела их лиц, но я знала, что ты нашел их. Что это ОНИ. Ты хотел убить их всех. Я же простила того, кто не притронулся ко мне и просила тебя его отпустить. Ты не послушал. Ты стрелял им в затылки и они оседали на землю, мгновенно превращаясь в набитых песком бесхребетных манекенов... А я не чувствовала ничего... никакого облегчения... никакого удовлетворения... очень скоро я начала чувствовать, как где-то у сердца рождается огонь, как его жжет. Их больше нет. Но все, что случилось осталось со мной. Я начала винить себя в том, что не взяла пистолет в свои руки. Мне казалось, что тогда я точно бы получила свой покой.... мне хотелось кричать... мне хотелось убивать... ...помнишь? я сказала тебе об этом... Я сказала, что мне хочется взять пистолет и вышибить кому-нибудь мозги. Не важно, кому-то еще или даже самой себе. Помнишь? Ты отвез меня на дачу в Ногинск и вложил в мою руку пистолет, нажав курок с моим пальцем на нем. А потом я не могла остановиться... Помнишь? Я ЗНАЮ, что ты помнишь, что было потом, ибо я помню не все. Только то, что молча поражала любую цель, что ты мне указывал. Мне было все равно, движется она или нет... Кто спас меня от этого безумия? Почему однажды я просто остановилась? Почему однажды я перестала поддерживать этот огонь и начала его тушить? Была ли это моя гордость? Я увидела передачу на телевидении о психических проблемах изнасилованных женщин. О том, через что они проходят, во что превращаются. Я возмутилась до глубины души. И в тот же день, наверное, я перестала быть такой, как они. Я сказала себе, что я сильнее. Я поклялась, что никогда не позволю этой боли руководить мной. Я ПЕРЕЖИВУ... я пережила... ты помнишь? Ты помнишь. Потому что ты не собирался терять бессловесную марионетку, в которую я превратилась. Когда я решила уйти, ты открыл свой сейф и показал мне тот самый пистолет, из которого я палила на даче в Ногинске. Пистолет, из которого были застрелены трое на том обрыве. Пистолет с моими отпечатками на нем... я испугалась. Но не перестала мечтать о побеге. ... девченка на экране с криком нажала на курок.... она смогла, она сделала выбор. Я не верила до конца, что она это сделает. Потому что мне повезло. Я смогла остановится, удержать свой разум от падения с того обрыва, вцепившись ногтями в траву и грязь... но от себя не убежишь. Могло пройти и сто лет, и двести — этот момент бы настал все равно. Ибо я не простила. Я только не совсем уверена, кого я не простила на самом деле? Тебя? За то, что несколько месяцев спустя узнала, что насиловали меня по твоему приказу ребята из твоей же бригады? Между прочим, лучшие из лучших, преданные тебе до последнего вздоха пацаны... Служившие тебе потому что ты был одним из последних, кто уважал «понятия»... слепо выполнявшие твой приказ лишь потому, что ты не верил в мою невинность? Лишь потому что твой друг, который получил от меня отказ, обиделся и наплел тебе историю о каком-то мифическом моем любовнике? Конечно, все эти годы я осознавала, что человеческий разум устроен так, что простить мы не можем до конца никогда — противоречит инстинкту самосохранения... Я была не права. Я действительно простила тебя. Я не простила себя, за то, что не смогла нажать на курок и вынести тебе мозги, когда у меня была эта возможность... Парадокс. Я знаю, что поступила правильно. Я знаю, что это был единственно верный путь. Я знаю, что это решение спасло меня от смерти как в физическом, так и в духовном плане, но я не могу простить себя за то, что не поступила иначе. Это как война с безумием... с болезнью... с зависимостью... во мне навсегда осталась часть меня, которая хочет видеть тебя лежащим в луже крови, с разорванным черепом... и до конца жизни я буду держать эту часть себя на цепи, в наморднике, в стальной клетке... Ты помнишь? Это было твое мне пророчество, последние слова, что ты мне сказал. Ты был прав. Все так и случилось. Я была своим собственным тюремщиком все эти годы. Буквально до вчерашнего еще дня. До того момента, когда девченка на экране нажала на курок. Тебя больше нет. Как нет и меня. Мне не нужно прощать ни тебя ни себя. Бессмысленный атавизм. К тому же, я прощена. А ты? Господи, прости им, ибо не ведают, что творят... Сентябрь 2008

Вчера на одного киевлянина на автор.нете стало больше. И, соответственно, меньше на одного новосибирца. Ванечка (ЧеС) переехал ко мне. Насовсем! Урря!

Ему снился дурной сон — это был один из тех снов, которые мучают и изводят тебя всю ночь, а под утро растворяются в сером воздухе, оставляя после себя неприятный налет на языке и где-то на подкорке мозга. Проснувшись, он обнаружил, что закутан в старый плед, а простынь и одеяло с укором глядят темными провалами незашитых дыр из под щели между кроватью и полом, к слову сказать давно не мытым и облупившимся от старости. Немало ног стирали с него оранжевую кожу, немало жестких тряпок въедались в его поры, а он все еще жив. А старый плед пропах плесенью и дешевым табаком, который так любил его дед. Любил, да и издох от рака. Может, ему этой ночью снился дед? Да, когда-то были лучшие времена. Когда-то и дед был жив. Как здорово было просыпаться рано утром от его шутливых тумаков и, быстро перекусив, бежать вон из дома, навстречу солнцу и росистой траве… Из форточки потянуло сквозняком и свежестью. За окном сонно продирал глаза умытый ночным дождем город. Такой чистый — таким он бывает крайне редко и очень недолго. Вот-вот растечется по ставням и сваям словно перегнивший желток городское солнце, улицы наполнятся городским шумом, кого-то убьют, кого-то похвалят, а кому-то уже пятый день кряду не дадут зарплату. Вот и ему, невысокому мужчине с плохо выбритой щетиной, уже давно должны были выдать все причитающиеся ему… Но не выдали. Впрочем, он и не особо огорчался по этому поводу — пустой желудок давно забыл вкус нормальной пищи, приняв форму съежившегося червя, он готов поглотить любую гадость, что ему доведется получить. Холодная вода из под крана — говорят, она, словно отрава, разъедает все внутри и заражает нутро — и кусок черствого хлеба. Прибавить ко всему еще пару сигарет и жизнь удалась. Вода — отрава. Ха! Он бывал там, где о воде только и мечтали, и пили отбросы и помои и ели… В жизни всякое бывает. Сегодня ты спешишь, бежишь, торопишься, за что-то борешься, а завтра вот он ты — сидишь, недвижный, на обочине дороги и смотришь, как другие спешат, бегут, торопятся. И ничего-то тебе не надо: только место, где можно приткнуться, да воздух, который еще можно вдыхать. И все-таки это яд. Не вода, нет — эта жизнь, вот это настоящий яд, развращающий и стачивающий душу да ужасающе острого резца, готового зарезать любого, кто посягнет на скромные владения оного. Безотчетность перед самим собой и долгие часы диалогов с немым потолком. Чертов хохмач, он никогда не прекращает строить рожи своим испещренным потеками и щелями лицом. Но ничего, найдется и на него управа. Но это в будущем, а пока пусть худое тело втыкается костями в примятые подушки, пусть тонкие пальцы небрежно перебирают край одеяла, словно это струны давно разбитой гитары, пусть глубокие провалы глаз глядят в не менее глубокие провалы в старой штукатурке, где-то между этих плит спит паук, ему там хорошо и вольготно, он сыт и безмятежен — он дома.

Я — дерево. Год за годом время обновляет его листву, унося старую и с первыми лучами солнца даря новые одежды; светлые и зеленые. Ломаются сучья, отрываются под напором сильных ветров и с превеликой болью ветви, но ствол — это средоточие души, всегда остается неизменным. Дерево всегда одиноко. Его судьба подземными корнями переплетается с судьбами других деревьев, словно паутиной охватывая весь мир. Его чрево питается духом павших и давно уже сгнивших предков, подаривших ему плодотворную почву и силы тянуться вверх. Однажды сгниет и оно, подарив последние свои листья прожорливой шлюхе-земле. Возможно, его срубят раньше этого срока, и оно будет дышать мертвой свежестью в чьей-то вычурной гостиной. Возможно, под его сенью не раз разыграются животрепещущие сцены любви и ненависти. Возможно, в его ветвях не раз запоют свои прекрасные песни птицы, прилетевшие из дальних краев. А может быть и так, что оно станет вечным — однажды окаменеет и станет вечным напоминанием давно ушедших дней. В этой жизни возможно все… Кроме потери одиночества. Все деревья одиноки…

Однажды небо было не таким ярким, как всегда. На его полях один за другим распускались белые цветы, прекрасные словно жемчужины из теплых морей. Их так много, так богато они украшают блистающий наряд ночи, что мало кто мог догадаться, что одного цветка вдруг не стало, он пропал, как пропадают грезы по утру. Но где же он? Кто мог его украсть? Кто смог так высоко взлететь, так сильно пожелать получить эту изящную диковину? Говорят, в одном саду где-то на краю света в ту ночь плакала девушка. Она была очень одинока и очень красива. Но, как это часто бывает, ее красоту мало кто замечал, потому что она прятала ее за печальным взглядом и скорбной душой. А девушка жила своей жизнью, и была похожа на нежный бутон, покрытый придорожной пылью — его не видят прохожие, облетают стороной бабочки, а он все качает головой, приветствуя гуляющий по лугам ветер. Знаете, есть такие цветы, люди порой зовут их лунными цветами — они распускаются только ночью и только в свете луны — девушка была одним из них. Увидь ее в такую ночь пылкий юноша с чистым, открытым сердцем — он непременно бы влюбился в нее и до конца своей жизни хранил в сердце ее образ — девушки, лунной ночью поющей песни небу. Она пела не те песни, которые распевают девушки на праздниках и гулянках, да она и не знала тех песен. Словно молодая лань она чуралась толпы, предпочитая всем утехам юности заботу о родителях и работу дома. Ах, какие чудные сорочки она шила для своих братиков и сестренок, как хорошо готовила, в какой чистоте содержала дом. Словно маленькая пчелка работала она не покладая рук, рано ложась спать и просыпаясь с восходом солнца. И только в полнолуние она позволяла себе оставить дом со всеми его заботами и уединиться в саду, что находился на самом краю деревушки. Но одиночество сурово, оно не знает пощады и терзает каждого, даже того, у кого душа легка как перышко. В ту ночь девушка плакала. Горько, горько плакала, а не пела. И один из цветов на небе заслушался ее плачем. Это печально, но ни один из цветов не обращал внимания на ее песни — они такие гордые, эти цветы. И зная о своей красоте они принимают всякое восхищение как должное и никогда не ответят благосклонностью поэтам и художникам — для них они — всего лишь соловьи в розовых цветах. Роза может убить соловья, соловей розу — никогда. Но плач пробудил что-то в душе одного из цветов. Он вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал ни разу за свою долгую жизнь — его сердце сжалось как от укола, а в груди холодным комочком свернулась грусть. Это было так ново и так прекрасно, что он заплакал вместе с девушкой и его слезы упали ей на щеки. И тут девушка рассмеялась. Она смеялась и плакала, потому что увидела, что одна звезда начала падать. И она загадала желание стать как эта звезда, такой же прекрасной и недоступной для человеческой зависти и злобы. Звезда становилась все ярче, все ближе падала она — это маленький цветочек тянулся к девушке, словно хотел поцеловать ее и вот его ножка оторвалась от корня и он полетел вниз, похожий на первый осенний лист… Звезда упала к ногам девушки… Следующим утром в одном из деревенских домов все было не так — не вернулась с прогулки любимая дочь. Не вернулась она и потом. Много позже пара влюбленных пришли в тот сад в лунную ночь и провели вместе самое лучшее мгновение в их жизни, глядя на небо с поляны, которая могла затмить красотой даже звезды, и не знали те счастливые двое, что белоснежные цветы под их ногами — это грустная девушка, которая больше не одинока...

вот так вот всё серо, обычно и неинтересно. рассказывать вам нечего. уж сорри...

Дыхание сбито узостью рам – Трусь щекой о карнизы, Мысли о смысле по потолкам – Жизни нелепой реприза… Но мимом без грима По углам перфоманс Сверхбездарной картины Разыграть на заказ Трехдневной щетины – На бис и без лиры Скатиться по окнам В шершавость асфальта И утро испортить Дворнику Васе… Что может быть лучше? Разве что уши В рекламный разрез             * * * Добрый дядя Диклофос Таракану плюнул в нос Это был недобрый знак – Нужно меньше дряни жрать (что-то я не то несу, Но да здравствует абсурд!) а ты давала соседке слушать Летова?) …Ей такое не по духу – Егор больно грызет ухо..) Да не ухо он грызет, а мозг… Вот в чем значимый вопрос: Как его скорей избавить От мещанских этих поз, Что несет нам гнойный попс… Может быть им клизму вставить? Не вопрос! Осталось справить фабрику китайских клизм – Человечеству сюрприз! Дарование отцов В исполнении рисов…) з.ы.: Я сейчас нашел невероятное — стихи Дали Дали — парниша хоть куда, В башке сплошная ерунда, Зато раздутая до жути За то ее и любят люди).. Жуть — великая сестра, Пестовалась детвора Ее кислым молоком Всем досталось на ура От Дали до Егора’! Отъегорим, задалим И построим новый Рим Без попсы и прочих гнойных Шоуменов непристойных Ы!

I’ m really frightened of my future — will I get the job that fits my qualification? Will I become an interpreter? My knowledge of English and German is not so good, as I’d like to, but…some way after some time of diligent learning I’ll improve my language skills (What for? I hadn’t understood it yet, because you know — here, in the Far East, no-one have ability to become a suitable profession, especially the German interpreter). I know it as well as I know, that I’m here now, sitting at the table late at evening with hard blowing wind outside and some kind of disgust inside. Why are some (actually the most of) people so rude, aggressive? I have a pretty good idea of the probable reasons, but it all is so mean, extramean. I know some writers (“some” — because of my low level of education, I’ve read a plenty of books, but just a little part of them were worth it), who tried to explain in their works the origin of the evil in humanbeing. For example Golding, I think he succeeded in this kind of job, but who reads now? Who watches old-time movies for the purpose of enjoying its’ light fascination and undying truth? Well, some solitary fellows do it, but they are in the minority. The other are enslaved by mass media and entertaining rubbish. No, I do not think that everything is so easy and the world is halved into “black” and ”white” parts. But somehow it occurs to me, that every complex thing can be seen in something very simple…m…my head becomes heavier. As usual I hadn’t mentioned all my thoughts, which I had during this day — just a short review of something like reasoning. Oh, I had nearly forgotten — since this summer (since I was fortunate enough to get to know with her impressive poetry) I feel a great admiration for one person. Her songs make me feel different. Well… now I’m not sure, who I am, and I feel disgust to any chains and frameworks… Some time (years?) ago people used to define me as “goth”. Not much has changed since then, but I. Sometimes I ask myself: “Who are you?”, and it answers me: “You are the one you want to be”. A bit foolish, yeah.. But this life is foolish too. Foolish and amazing Even in the time of global changes… Patti Smith "Land" The boy was in the hallway drinking a glass of tea From the other end of the hallway a rhythm was generating Another boy was sliding up the hallway He merged perfectly with the hallway, He merged perfectly, the mirror in the hallway The boy looked at Johnny, Johnny wanted to run, but the movie kept moving as planned The boy took Johnny, he pushed him against the locker, He drove it in, he drove it home, he drove it deep in Johnny The boy disappeared, Johnny fell on his knees, started crashing his head against the locker, started crashing his head against the locker, started laughing hysterically When suddenly Johnny gets the feeling he's being surrounded by horses, horses, horses, horses coming in in all directions white shining silver studs with their nose in flames, He saw horses, horses, horses, horses, horses, horses, horses, horses. Do you know how to pony like bony maroney Do you know how to twist, well it goes like this, it goes like this Baby mash potato, do the alligator, do the alligator And you twist the twister like your baby sister I want your baby sister, give me your baby sister, dig your baby sister Rise up on her knees, do the sweet pea, do the sweet pee pee, Roll down on her back, got to lose control, got to lose control, Got to lose control and then you take control, Then you're rolled down on your back and you like it like that, Like it like that, like it like that, like it like that, Then you do the watusi, yeah do the watusi Life is filled with holes, Johnny's laying there, his sperm coffin Angel looks down at him and says, “Oh, pretty boy, Can't you show me nothing but surrender ?” Johnny gets up, takes off his leather jacket, Taped to his chest there's the answer, You got pen knives and jack knives and Switchblades preferred, switchblades preferred Then he cries, then he screams, saying Life is full of pain, I'm cruisin' through my brain And I fill my nose with snow and go Rimbaud, Go Rimbaud, go Rimbaud, And go Johnny go, and do the watusi, oh do the watusi There's a little place, a place called space It's a pretty little place, it's across the tracks, Across the tracks and the name of the place is you like it like that, You like it like that, you like it like that, you like it like that, And the name of the band is the Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes, Twistelettes Baby calm down, better calm down, In the night, in the eye of the forest There's a mare black and shining with yellow hair, I put my fingers through her silken hair and found a stair, I didn't waste time, I just walked right up and saw that up there —— there is a sea up there —— there is a sea up there —— there is a sea the sea's the possibility There is no land but the land (up there is just a sea of possibilities) There is no sea but the sea (up there is a wall of possibilities) There is no keeper but the key (up there there are several walls of possibilities) Except for one who seizes possibilities, one who seizes possibilities. (up there) I seize the first possibility, is the sea around me I was standing there with my legs spread like a sailor (in a sea of possibilities) I felt his hand on my knee (on the screen) And I looked at Johnny and handed him a branch of cold flame (in the heart of man) The waves were coming in like Arabian stallions Gradually lapping into sea horses He picked up the blade and he pressed it against his smooth throat (the spoon) And let it deep in (the veins) Dip in to the sea, to the sea of possibilities It started hardening Dip in to the sea, to the sea of possibilities It started hardening in my hand And I felt the arrows of desire I put my hand inside his cranium, oh we had such a brainiac-amour But no more, no more, I gotta move from my mind to the area (go Rimbaud go Rimbaud go Rimbaud) And go Johnny go and do the watusi, Yeah do the watusi, do the watusi ... Shined open coiled snakes white and shiny twirling and encircling Our lives are now entwined, we will fall yes we're together twining Your nerves, your mane of the black shining horse And my fingers all entwined through the air, I could feel it, it was the hair going through my fingers, (I feel it I feel it I feel it I feel it) The hairs were like wires going through my body I I that's how I that's how I I died (at that Tower of Babel they knew what they were after) (they knew what they were after) [Everything on the current] moved up I tried to stop it, but it was too warm, too unbelievably smooth, Like playing in the sea, in the sea of possibility, the possibility Was a blade, a shiny blade, I hold the key to the sea of possibilities There's no land but the land looked at my hands, and there's a red stream that went streaming through the sands like fingers, like arteries, like fingers (how much fits between the eyes of a horse?) He lay, pressing it against his throat (your eyes) He opened his throat (your eyes) His vocal chords started shooting like (of a horse) mad pituitary glands The scream he made (and my heart) was so high (my heart) pitched that nobody heard, No one heard that cry, No one heard (Johnny) the butterfly flapping in his throat, (His fingers) Nobody heard, he was on that bed, it was like a sea of jelly, And so he seized the first (his vocal chords shot up) (possibility) (like mad pituitary glands) It was a black tube, he felt himself disintegrate (there is nothing happening at all) and go inside the black tube, so when he looked out into the steep saw this sweet young thing (Fender one) Humping on the parking meter, leaning on the parking meter In the sheets there was a man dancing around to the simple Rock & roll song der Tutz

Пусть лучше любовник станет твоим другом, чем друг — любовником. Друзей не меняют, как меняют любовников. Ты друга обманешь — на сердце заноза. А тело — лишь лживые слезы. Ведь дружба держится лишь на доверии и схожих в чем-то вопросах. А любовь в наши дни — одно суеверие. Нет, она есть. Ее вечность — миг. А все остальное: сомнения, скука, тревоги и страх – Говорят, придает остроты. Да ты не пойми меня как-то не эдак… Не адекватно, что ли. Конечно, поверье ходит в народе, Что друг — опора, стена! Но я скажу честно : ich denke das anders. Друг годен на многое, да, Уж если судить о жизни цинично. Но это все ерунда. Он годен на многое: где-то поможет, А где-то немного займет, Про жизнь твою слушая видом покажет, Что все понимает (соврет). И даже неплохо, быть может, в постели С таким понимающим быть, Но дело одно — дарить свое тело, Другое дело — любить И вот эту грань однажды нарушив Обратно не сделаешь шаг, И некому больше сворачивать уши Словами, какой ты дурак Hat jeder Mensch eine Intuition? Ich glaube, jeder kann ahnen, was einem Leben verspricht. Aber wie furchtbar ist es — immer eine Wissen zu haben, was morgen den Tag bringt. Und wie schädlich und schwer ist es — sich in Vermutungen zu verlieren. Ich muss objektiv sein — ja, aber es ist doch nicht immer gut, dann ich verliere alle meine Werte. In Wirklichkeit ich habe schon vergessen was mir gilt und was mir nicht gilt. Ich bin auch nicht sicher ob ich auf deutsch richtig spreche. Na ja… “..Diesem Sinne bin ich ganz ergeben…“ Was suche ich in dieser Welt? Ein` reine Wust — die letzte Eben´ Und etwas, was mir niemand stellt Ich suche Sinne ohne Ängste Ich suche Liebe ohne Gier Und nun ich weiss, dass immer Letzte Ist eine meine Rolle hier Hm…yesterday I had prepared smth like Halloween party. Non admittit hoc idem veritas. I mean it wasn’t exactly a party — I just did the room and bought a lot of candles and incense sticks. Oh, I’ve just forgot — I’ve also baked some apples with cinnamon. It was tasty, but I couldn’t eat it with my friends (generally speaking with Marina) as I have strong stomachaches when I eat at evening or night. Well… in order not to point everything out I just will say, that it could be worth, but…it was Ok. Everything is Ok — yeah. And the world is a very funny and interesting and amazing thing. And so am I, but I still don’t believe it…all I know is that I’m the part of this world and world is a part of me. Недавно решила вспомнить молодость (хе-хе) и заняться переводами — первое же стихо и на конкурс. Может, что из этого выйдет? Все-таки поэт из меня посредственный..но все же.. Вот оригинал (автор, кстати, soviel ich weiss, в Росси не особо известен, да и не переводил его вроде бы никто…) Guenter Eich Inventur Dies ist meine Muetze, dies ist mein Mantel, hier mein Rasierzeug im Beutel aus Leinen. Konservenbuechse: Mein Teller, mein Becher, ich hab in das Weissblech den Namen geritzt. Geritzt hier mit diesem kostbaren Nagel, den vor begehrlichen Augen in berge. Im Brotbeutel sind ein paar wollene Socken und eigenes, was ich niemand verrate, so dient es als Kissen nachts meinem Kopf. Die Pappe hier liegt Zwischen mir und der Erde. Die Bleistiftmine lieb ich am meisten: Tags schreibt sie mir Verse, die nachts ich erdacht. Dies ist mein Notizbuch, dies meine Zeltbahn, dies ist mein Handtuch, dies ist mein Zwirn. Перевод (by me): «Реестр» Глядите — вот шапка, И плащ здесь лежит мой, И где-то тут бритва В мешочке была. На стопке из банок Лежат плошка с кружкой — «Реестр» нацарапал На глади листа. Царапал гвоздем, Дорогим, между прочим, Его с глаз чужих Далеко уберу. В рюкзак положил Пару теплых носочков (И что-то, о чем Никому не скажу) — Прекрасно заменит Подушку мне ночью, А вместо матраса Картон постелю. Дороже всего Мне графита кусочек, Что днем пишет то, О чем ночью грущу. Смотрите, блокнот мой, А вот мой брезент, Вот полотенце, Вот нитки мои. * Inventur — переводится скорее как «инвентарь», нежели «реестр», но последний лучше ложится на рифму В исконном варианте стихо было написано нарочито грубо, без рифмы — как писал бы неотесанный солдат, только вернувшийся с войны…или ребенок. Вокруг разруха — ни денег, ни жилья, и лишь небольшая стопка вещей, которые хранят память о былом — их хочется перебирать без конца. Составление «инвентаря» — «эвфемизм» для грустной иронии над собой и своей судьбой. Но что-то еще осталось, что-то, что греет душу — значит надежда жива и однажды все будет. Лучше. 1 ноября 2008

Ы: Мы затаились в гнезде Меж молока и корицы… Лиц больше нет. Нигде не найти лиц, Нигде не найти свет… Все вокруг. Ыш: Разлито, и свет Словно безмятежная птица Играет в ресницах И дым сигарет струится На слух Словно музыка Он оплетал нас, И вздохи… И то, что осталось от крыльев… И бились бы наши сердца… Если б было чему (раз)биться. Летели бы мысли как дым, Сбегая и растворяясь. Воздух…ветра…все распалось Осталось лишь отражение В глазах тех, кто мимо Проходит, глазами стреляя Парабеллум на вздохе На выдохе — мимо – Нет, но и не в цель Цель как оправдание движения. Мимо. Мимо. Шаг. Цель! Мимо! Мимы злорадно ухмылялись В дым. Защитный дым. Дым пустоты. Мимо! Амальгама цвета: И мим, и шуты И дым сигаретный И я…и (даже) ты А смех — это знак Fulfilled пустоты Играем глазами И бокалом пустым Здесь ли? «Здесь» и само не догадывается, Здесь оно или там. Нам ли знать?...) Но и не сыскать Тех, кто знает Мы не станем… лишь замрем в Кружении дыма… Станем струиться вдаль и писать то… То, чего, может быть, нет. А того, что было, Вкус разбавлен молоком С корицей И частью тепла От древесной коры На пронзающем ветре Мы — светлячки Мы здесь лишь для света

Два     часа                1     Два часа — на такие периоды было разделено время. Время было общее, безмерное, тупое и то, которое следо-вало пережить. Двое суток Школьников находился один в квартире, сле-пой, беспомощный, одинокий. Супруга ушла от него, прихватив все мыслимые и немыс-лимые вещи. Ему было тяжело. Тяжело ориентироваться в измененной местности, без привычного нахождения предметов. Много раз он спотыкался о стулья, расставленные впопы-хах переезжающей женой, через мешки с мусором. Даже теле-визор, купленный десять лет тому назад, переносной малень-кий лежал на боку, на полу. Полный беспорядок. Сначала Школьников не роптал: слава Господу у него от-личная пенсия бывшего военнослужащего и квартира, оформ-ленная на него. А Светлана… просто нашла более полноценно-го физически человека. Это понятно. В записях на бумаге, озаглавленной «Два часа» значилось: 1. Не падать духом. 2. Следовательно, укреплять этот дух. 3. Чтобы мысли не путались в голове: разделить время на два часа и отслеживать данное время, контролируя его на вши-вость. 4. Всякое поднятие духа ознаменовывать маленьким праздником … Школьников рад бы написать «выпитием бутылки водки», но он не пил. Не для этого он двадцать лет отмотал на самолетах, не для этого значился лучшим техником в полку, а, получив травму еще три года, исправно ходил на работу в общество слепых. Не для этого он расправлялся со всяким, кто противоречил его идеалам нормального построения государства и понятия граж-данского общества и особенно положения: отношения к жен-щине. Это положение вкратце заключалось в тезисах: — мужчина к женщине обязан относиться с уважением, по-кровительственно (уступать место в общественных местах, по-давать руку; в некоторых случаях кланяться и снимать шапку; не выпивать в присутствии женщины, не ругаться и другое) — мужчина обязан беречь вопреки некоторой лжеубежден-ности женской ее натуру, слабую и прекрасную. Лжеубежден-ность же состояла в философии феминизма. Причем не в пунк-те возрастание роли и влияния женщин в каких-либо областях общественной жизни и обществе в целом, нет, но неверного ею восприятия данных свобод. Восприятие которых сущест-венно исказили сами мужчины. Эта положение имело под собой почву работы одного из философов современности, который говорил о том, что все бе-ды мира, глобальные беды происходят от неправильного рас-пределения роли мужчины и женщины. Одно — женщина от ребра, другое — сам Иисус был рожден не без помощи женщи-ны. Что женщина в мировом процессе играет роль Великого аналитика, без анализа которой, — мелкого, раздробленного всяких мужских сходок, — мир бы рухнул. Мужчине же, соответ-ственно, предлагалась роль синтесиза. Таким образом, уничтожая особенности мышления жен-щины, мужчина не смог бы сотворить ничего существенного, —один смех, войны, варварство. Но в то же время, предлагая женщине роль ведущую, об-щество впадает в другую крайность, — беспредельный либера-лизм и как следствие то же: один смех, войны, варварство. 5… Пятым пунктом Школьников, скрипя ручкой, записал, как мог записать: 5. Не изменять выработанным внутренним принципам. Ведь принципы формируются годами, и ломать их сбухты-барахты не по-мужски, по крайней мере. Школьников уставился на кончик ручки, ему было не по-нятно, — почему так сильно скрипит ручка по бумаге. Он дотро-нулся до того места, где должен был выступать стержень и не нашел его там. Даже ручки порядочной не оставила. Впрочем, записывать ему и нет необходимости. Это так — для формулировки. 2 Школьников вздохнул и откинулся на спинку стула. «Господи, как-то не так прошла вся жизнь. Работал, имел семью. Дети разъехались по зарубежью. Телефона не найти, — звонят только под Новый Год. Жена была как жена, ничего за ней такого противного не наблюдалось. Десять лет жена. Ухаживала, кормила, ходила в магазин, мерила давление, приносила таблетки. Слушала весь бред слепого, который имел представление о происходящем мире из телевизора. Иногда грубил и вставал в позу. НО НИ-ЧЕГО ТАКОГО ПЛОХОГО ОН ЕЙ НЕ ДЕЛАЛ. Школьников поднапрягся: ведь действительно — ничего. Не бил, а, ругаясь (даже не в ее адрес), извинялся перед Богом, перед ней. Не заставлял работать — сиди, пожалуйста, дома, нам хватит. За окном раздался глухой шелест, как-будто осенние ли-стья сорвались с дерева гурьбой и понеслись. Но вдруг что-то захлопало угрожающе, и Школьников вздрогнул, — в окно уда-рила крылом птица. «Нервы ни к черту!» 6. Укреплять нервы. Школьников достал из кармана спортивных брюк говоря-щие часы и нажал на «call», часы сказали время. Не прошло и получаса, а в душе такой …кавардак. Болело где-то в глубине груди, оттуда боль распространялась по всему телу, но это если прислушиваться. А так — терпимо. 3 Позавчерашним вечером он вышел за дверь. Многоэтажка шумная. Хотелось выйти в подъезд, вынести мусор в мусоро-провод и послушать, когда поставят домофон. Снизу еще пья-ные соседи жили, вечно орали дурными голосами и гадили. Школьников намеревался когда-нибудь с ними поговорить на-счет этих безобразий. Не исключено, конечно, было, что ему набьют лицо, но должен же он как-то внести свой резон во все-общие разборки с этими беспредельщиками. Пусть его глаза бессмысленно вращаются по сторонам, ища глаза преступни-ков, но он скажет то, что должен сказать. Школьников вышел, несмотря на предостережения жены, на запрет жены вообще выходить из квартиры, по причине то-го, например, что у него случались припадки, и было высокое давление, из-за которого носом текла кровь. Выйдя за металлическую дверь, Школьников едва не сде-лал ошибку номер один: вышел без ключа — дверь могла за-хлопнуться. Замок был автоматическим. Стремительно Школьников просунул руку назад, стукая ведром, и снял с крючка в прихожей запасной ключ. Проделав по перелету вниз несколько шагов, Школьников понял, что совершил ошибку номер два: если снизу кто-то окажется из вредных соседей и он вступит в разговор, то, когда надо будет бежать или входить в бой, он будет в невыгодном положении. НАДО БЫЛО ОБУТЬ КРЕПКУЮ ОБУВЬ, а не вы-ходить в тапочках. Возвращаться же было поздно. Школьников делал шаги вниз. Подошел к мусоропроводу, открыл крышку. Приноровил ведро и высыпал содержимое. «Хоть что-то полезное сделал». Закрыл крышку и ощутил присутствие кого-то рядом. — Кто здесь? — спросил. Выждал полминуты. Никого. Развернулся и стал идти домой, но наступил на что-то. И ЭТО ЧТО-ТО РЯВКНУЛО. «Что»? На его плечо КТО-ТО ПОЛОЖИЛ руку. Это был мужчина. — Ты кто? — спросил Школьников и ощутил, что мусорное ведро в его руках подпрыгивает. В горле же клокотало и стуча-ло. «Какая ерунда! Не волнуйся»! Незнакомец молчал. Только тугое сопение исходило от не-го. — Ты тот паразит...,— начал Школьников, жалея тут же о крутом начале, — который живет снизу? Незнакомец молчал. Это было похоже на триллер. На похождение подъездного маньяка, КОТОРЫЙ ТЕПЕРЬ УБЬЕТ СЛЕПОГО. «И никто ж не поможет»! — Ладно, — сказал Школьников, мужаясь и поддавая своему голосу тона. При этом несколько сделав гримасу, насколько мог нешуточную, деловитую. Этакую гримасу порядочного гражданина, которого не так просто свести на нет. «Законы есть законы, в конце концов»! Незнакомец не убирал руку с его плеча. «Может быть, он что-то обязательное хочет сказать ему»? — Ну! — сказал Школьников, несколько выворачивая свое тело от назойливой руки Незнакомца. Тот молчал. И вдруг Школьников ощутил перед своим ли-цом страшный перегар, исходивший от этого маньяка. «Точно, теперь конец…» Незнакомец только посильнее сжал свою кисть на плече побледневшего Школьникова и еще раз пахнул на него перега-ром. — Да пошел ты к едрене маме! — сказал Школьников и си-лой отстранил руку Незнакомца, при этом лязгнув зубами и едва не прикусив сам себе язык. Он чувствовал, как прошел мимо маньяка, как задел его, очень неловко, — мусорным ведром (прям-таки обкатав брюки), как Незнакомец, оставаясь еще некоторое время в некотором ошарашении, стоял на месте. Но потом… Потом, по правилам физики и гармонии, Маньяк обязан был нанести решающий удар. Фатальный удар! Школьников успел сделать несколько быстрых шагов на-верх, позорно спотыкаясь на перепутанных под ногами ступе-нях, теряя злосчастный тапочек по ходу с одной из ног, и, тут же, ощущая ауру начинающегося припадка. Он схватился за перила, выронил из рук мусорное ведро и глядел пустыми глазницами в то место, где должно было нахо-диться лицо врага. Ему сказали: «Фенита»! и он провел рукой, той которой недавно держал мусорное ведро, по огромному, мощному лицу маньяка, нащупывая его нос, губы. Холодное и потное лицо маньяка. Школьников ощутил некоторый прилив сил, цветные кру-ги перед собой, крик матери, которая уже несколько лет по-коилась и всплеск молнии. Ноги его подкосились и он пова-лился ничего не ощущая под собой, стукаясь телом, головой по лестнице, спадая к ногам маньяка. 4 Так все было. Сколько времени прошло с той переделки, неизвестно. Но Школьникову казалось не более двух суток. Почему? Потому что, во-первых, ему в рот лили какую-то жидкость, скорее кло-фелин, чтобы он не пришел в себя. Женские руки, руки Свет-ланы поднимали его голову и прикладывали пальцы к его гла-зам, потом говорилось, что он «еще долго не придет в себя, на-до что-то делать…» Потом он слышал, как что-то шумело и гремело рядом с ним. Очевидно, что это выносила вещи Светлана. Причем вы-носили и мебель также. Он не мог подняться, и даже более того — ни вымолвить словечко. Губы были немы, и затекло лицо от удара. Но он несколько раз жал на кнопку «call», говорящих часов и получал ответы. Разумеется, зачем он был нужен ей, инвалид, хоть и с пен-сией. Она еще молода, чтобы уничтожать себя рядом с ним навсегда. «Это понятно». Очнулся после клофелина ночью. Голова трещала невоз-можно. Отовсюду неслась вонь от носков грузчиков, которые вынесли мебель и вещи. Сначала Школьников поднялся, опираясь на уцелевший локоть. Потом, недолго думая, снова лег на бетонный пол и за-плакал. Горько заплакал. Ради этого было несколько причин. 5 Прошло полтора часа с момента заполнения листка, оза-главленного «два часа», и Школьников с удовольствием ждал прихода времени, чтобы сделать первые убеждающие выводы в его компетентности по вопросу собственной воли. Он запишет (пусть безстержневой): 1. Прожил фундаментальные, первые два часа, в течение которых не думал в особенности о предавшей жене. 2. Не думал в особенности о пропаже вещей, личных в том числе. 3. Не ругался, не проклинал тех людей, которые проделали все это. 4. Думал позитивно, в общем. Размечал дальнейший план действий. Дальнейший план действий состоял в следующем: навести терпимый порядок в квартире, то есть уложить оставшееся по полкам, по полу на газетках, проверить содержимое холодиль-ника, наличие консервации, наготовленной женой (бывшей женой) на зиму. Проверить наличие хлеба. Он думал коротать время питьем чая, а для этого требовал-ся хлеб, как минимум. Со стены зашипели и пробили час старые дедовские часы. «Даже удивительно, что она не забрала часы тестя, но они как-будто за год издали первый звук.» А это… «А это очень просто значит…Нужно немедленно продви-гаться ко входной двери и закрывать его на все замки»! Школьников, ощущая боль в поврежденных участках тела, направился к двери. Он обнаружил, что входная дверь была приоткрыта. Тут же захлопнул ее! Прокрутил замки. Замки были слабы, прокручивались и только. «Замки поменяны»! Замки поменяны БЫВШЕЙ были оттого, чтобы он не мог толком закрыться изнутри. Ведь у него были свои ключи, а она не смогла найти, где именно. Все это было проделано с той целью (единственной целью), чтобы потом (вскоре) вернуться сюда и собрать то, что еще не было собрано. Школьников помчался на балкон за инструментами. На-шел гвозди и молоток. Вернулся и стал заколачивать дверь. Весь взмокший, он справился со своим делом, но тут же его охладила мысль: как теперь идти за хлебом? Как вообще те-перь выходить? 6 Следующие два часа прошли спокойно. Школьников ле-жал навзничь на жесткой кровати, без матраца. И думал во-преки запрету о своей жене, о детях, о своей бывшей работе, о своей жизни. Сколько он трудился, сколько сил отдал работе, служению Государству. Не изменял жене, любил детей. Просто ангел. Теперь модно молиться (да и он не против), просить и вспоминать о грехах одновременно, подстраиваться под волну Вселенной и Хозяина Этой Вселенной. Но что такое он сделал не так, что его ослепили? Почему та авария случилась именно с ним? Взорвался бак с топливом в ряде с оружием. Да черт с ним, с этим оружием! Школьников схватил за форму сосунка солдатенка и бросился на него, прикрывая своим телом… За-чем? Что такое тот сделал для него, что нужно было спасать ПРЕЖДЕ ВСЕГО ЭТОГО СОЛДАТЕНКА. Если б не это положе-ние сверху… Может быть, он был бы теперь зряч. Так воспитало Школьникова общество, государство, люд-ская жизнь. «Два часа» Пролежав до вечера, Школьников почувствовал, как страшно давит на него тишина. Как убивает его своими тихими вервьями-руками. Он ощутил тишину запредельную, ту против которой боролся всю жизнь. Ведь основное в жизни — не дать тишине проявиться. А если она проявляется, после работы, во сне, тогда требуется прижаться к любимому человеку… Но теперь этого человека не было… Школьников почувствовал горячий поток слез, текших по его холодным щекам. Он не стеснялся теперь их. Он желал им дать дорогу, дать им прожечь со всей силой овраги на его лице. Пусть он умрет с этими шрамами. Шрамами порядка и совести. Но слезы кончились. «Да нет, конечно. Я далеко не идеален. Достаточно вспом-нить то и это…» Школьников глубоко и облегченно вздохнул припоминая рой всяких грешочков, и ему стало легко и даже несколько ве-село от самой мысли, что он по-настоящему человек, а не вос-ковая фигура какая-нибудь. На боку лежалось значительней легче. «Надо же! Как удобно бывает переменить телорасположе-ние». Теперь заниматься этим расположением ему придется ос-тавшуюся жизнь. «Но не дрейфить»! Школьников поднялся, вспоминая телефон старой знако-мой из Общества Слепых, Алле Ивановне Сарофановой, жен-щины пятидесяти лет, сочувствующей и могущей выслушать. Одинокой и спокойной. На легких ногах он прошел в коридор и нашел журналь-ный столик, на котором должен был стоять телефон. Он нащу-пал телефонную трубку. Эта трубка отличалась от подлинной, той, что была раньше — переносной. Он поднял трубку и услы-шал зуммер! «Слава Тебе, Господи»! Он набрал номер по памяти. 7 — Алла Андреевна! — прижав трубку поближе ко рту, гово-рил Школьников. — Алло! Слушаю! — на другом конце провода раздался зна-комый голос. Сердце Школьникова билось. Он тут же вспомнил, как на-прасно обижал Аллу Ивановну, намекая ей на то, что она не правильно воспитала своих детей, которые бросили ее, не пра-вильно обращалась с мужем, который оставил ее, вообще во многом не правильно себя вела и мыслила. Теперь он сам на-ходился в таком непригодном положении. — Алла Андреевна… — Алло, — спрашивал бодрый голос, — это кто? — Это я! — Кто это? — Это я, Валерий. — Какой Валерий. — Я … Школьников. — Школьников? Дорогой! Сколько лет! Что у тебя с голо-сом? У тебя голос совсем не твой. У тебя такой поставленный четкий голос был. Что случилось? Школьников не выдержал и заплакал в трубку. — Что это у тебя там, машинка стирает? — спросила Саро-фанова. Школьников сделал два глубоких вздоха, чтобы подтя-нуться, взять себя в руки, и не выдавать себя, своего состояния. Ведь он всегда значился на хорошем, безупречном счету, с от-менной репутацией и семьей. Майор! — Что случилось, дорогой? — спросила Алла Андреевна. — Меня жена бросила, — промолвил гробовым голосом с значением как-будто ничего не значащим, Школьников. — Светочка? Школьников промолчал. «Почему он теперь должен рассказывать о своей внутрен-ней проблеме посторонним людям»? Вот она жизнь… — Светочка, дорогой мой, не могла тебя бросить. «И тем не менее». В голове Школьникова пронеслась идея о конкуренции полов, о трудной жизни, о рыночной экономике и гедонизме. Школьников молчал. Трубка сильно прижималась к уху до боли. Он теперь бы хотел услышать нечто более совета или не-доумений, он хотел услышать какое — нибудь пророческое сло-во Моисея или Мухаммеда, все одно. — Что молчишь, сукин ты сын, — разнеслось в трубке неиз-вестным голосом. Школьников оторвал трубку от уха и погля-дел на нее. — Что? Обижал Светлану? Изменил! Хрен свинячий! — Вы что, Алла Андреевна? — А то. Я знаю твою Светлану. Чистой души, лепесток, че-ловек. Это ты во всем виноват! — Алла Андреевна!— Школьников даже привстал и, потянув за собой телефонный шнур, уронил аппарат. — Ну? — Она вынесла всю мебель из квартиры, все драгоценно-сти…, — зачем-то сказал Школьников, сам, не понимая о каких драгоценностях, может идти речь. — Какие драгоценности, псина? Те безделушки, которые она б и могла взять, так это те, что ты ей никогда не дарил. Черт тебя дери! — Вы шутите, Алла Андреевна? Возникла пауза. У Аллы Ивановны так же мог случиться приступ. Она за-дыхалась от переживаний, сильного волнения. Ей нужно было принять лекарство. Школьников присел, поднял аппарат, исправно слушал трубку. Алла Андреевна не появлялась. Только тишина и по-стороннее поскрипывание в линии. Школьников подумал, что необходимо было б порвать со всем миром несогласным с ним, с его мнением о том, что бы-вают очень и очень плохие люди, что предательство может проявить себя через годы совместной жизни. Что де, да, име-ются принципы и мораль, незыблемые истины, теоретически, но нельзя человека унижать до ручки, нельзя опровергнуть факт измены. Школьников подумал, что ему надо было б теперь обидеть-ся, бросить трубку и больше не звонить Алле Андреевне, тако-му хорошему человеку, активисту цеха накатки консервных крышек, в котором он когда-то работал, и познакомился с ней там. «Не мазохист ли?» Школьников опустил трубку. «Если теперь я положу ее, то никогда не услышу. Ведь она номера его не знает. Разве по связям…» Трубка находилась в висячем положении, рука ослабевала и трубка стремилась к аппарату. Еще мгновение и она упадет. Вдруг он услышал, как в трубке сильно заскрипело и голос, намного спокойнее спросил: — Алло, Валера. Школьников поднес трубку к своему уху. Он не хотел гово-рить, и думал, что, вряд ли теперь что-то скажет. Что услышать со стана врага? — Ты слышишь? Я выпила настойку. Аллергическое уже не помогает. Пока нашла… — Дети, как и твои — разлетелись, разбежались. А муж дав-но умер. Помочь некому. Но это ты знаешь. Что молчишь? — Как живете? В магазин… — Выпить хочется? — Никогда не думал … — А ты подумай, в жизни главное вовремя смотать удочки. Это я тебе по-свойски говорю, как героическому человеку от героического. Смыться от доминантных обстоятельств. Обстоя-тельства доминантными не должны быть. Жизнь должна течь ровно, без надрывов, как говорят теперь модно, с удовольстви-ем, по крайней мере — с удовлетворением. Смыться и от дов-леющих над тобой связей, угнетающих мыслей. Человек дол-жен находиться в состоянии невесомости, свободы от внешней среды. Это должно быть — ого! Просто! От этого мы пришли, и к этому мы прийдем. Что молчишь? Школьников самопроизвольно кивнул. — Вы — философ. — О, дорогой мой, это вся моя философия. А со Светланой помирись. Она дурного не делает. Я помню, как она приходила к тебе. Как говорила о тебе и помогала. Я в людях разбираюсь. Ты в чем-то тут виноват, вот и покопайся. Смотай удочки от самого себя, а то сам себя в омут затянешь. На лице Школьникова застыла гримаса несогласия, нега-тивизма. На противоположном конце провода молчали. Школьников снова посильнее прижал трубку к уху, чтобы услышать, что там происходит. В трубке сначала гремело тяжелое дыхание Аллы Андре-евны, потом треморный кашель и возник зуммер. «Положила телефон. Худо бабуле». Школьников прислонил головку трубки к губам, как-будто желая нашептать ей что-то последнее, размышляя. Теперь ЧТО-ТО НОВОЕ появилось рядом с ним, кроме ти-шины — НЕВЕСОМОСТЬ. АЛЛОИВАНОВСКАЯ    НЕВЕСО-МОСТЬ. 8 Сколько влезет невесомости в два часа? Выдержит ли при-рода невесомости эти два часа? Что такое два часа временного отрезка и невесомость? Откуда берется невесомость в жизни человека и почему она скрыта до поры, времени от человека? Трудно ли жить вообще без невесомости? Такие вопросы стали перед Школьниковым и теперь, с Божьей помощью, ему было над чем поразмыслить и провести следующие два часа. В уме он отметил, что будет делать эти испытывающие его на прочность два часа, и подумал, что ничего фиксировать на бумаге не будет. Итак… Любомудрие вот-вот должно было политься из мозгов Ва-лерия Школьникова. Ему было, что предложить на разжиже-ние этим двум часам. Итак… Однако продолжить ему не удалось. Наступили более ин-тересные события. В дверь постучали. Школьников соскочил с кровати, обул тапочки, подошел к двери и прислонил ухо. «Кто это»? В дверь снова постучали. Он услышал этот живой стук, требовательный и настоящий, исходивший от жил какого-то настойчивого и сильного человека. Тишина и НЕВЕСОМОСТЬ, от которой кружится голова. Только сейчас тут нельзя повалиться на пол, иначе его услышат и зайдут. В замочную скважину был просунут предмет, который во-шел легко и плотно. Неведомый предмет безвозбранно чувст-вовал себя в замочной скважине, он стал там выделывать такие кренделя, что ручка замка с внутренней стороны двери заходи-ла туда-сюда. Завертелась словно вертел. «Взломщик!» В подъезде, где-то на верхней площадке открылась дверь, и заговорили голосно люди. Грабитель остановил свои дейст-вия, притих. Люди говорили голосно долго. Слышались мужские спо-койные голоса и женский голос, хриплый с надрывом. Женщи-на все время прикрывала рот платком и глухо о чем-то требо-вала от мужчин. Потом Школьников услышал слово «выкра-ли» и он понял, что в подъезде, очевидно, работает Взломщик-псих, или возможно, тот, с которым он еще тогда встретился в лестничном пролете. «Маньяк!» Маньяк удачно рассчитал время. Он узнал, что квартиру оставили, и что теперь можно поживиться еще чем-то от инва-лида Школьникова, что теперь-то он беззащитен. «А может и самим Школьниковым!» Школьникова рванулся на кухню искать нож. Он загремел ящиками, уронил ящик полный столовых приборов. «Какой грохот!» В голове пискнула АЛЛОИВАНОВСКАЯ НЕВЕСОМОСТЬ, и установилась дурацкой постоянной мелодией. Вроде Джиперс-Криперс. Услышав же грохот, произведенный Школьниковым сто-ловыми приборами, маньяк стал орудовать куда энергичнее. Теперь его не пугали даже голоса людей, находящихся сверху. Впрочем, голоса скоро утихли, двери на верхнем этаже захлоп-нулись, и Школьников с ножом по эту сторону, и маньяком по ту сторону двери остался наедине. Маньяк еще и еще раз пытался просунуть свою отмычку и прокрутить замок. «Триллер!» В душе Школьникова все сомкнулось: и невесомость, и свобода, и слепота, и возникшее тупое желание чего-нибудь пожрать. «Проснулся! Последний бой!» Школьников побежал на кухню и, нащупав рукой крошеч-ный сухой ванильный бублик, сунул его в рот. Маньяк стал плечом бить в дверь, да так искусно, что в подъезде этого можно было и не услышать. Школьников, пробегая мимо двери, размахивая по-Чапаевски ножиком рванул к телефону и поднял трубку. Зум-мер исчез. «По закону подлости!»            Он потряс трубку, стал размахивать ею и вдруг обнаружил, что провод телефонной трубки отчленен от самого аппарата. «Как»? — возникло. Потом он обратился вниманием на то, что в руках-то его был острый нож и именно этим ножом ОН САМ ненароком пе-ререзал провод телефона. Школьников тупо посмотрел на нож. Если б он мог его ви-деть! Маньяк сбивал последние гвозди. Дверь уже поддалась. Школьников не представлял, куда бить бандита, если ему ни хрена не видать. «Разве что…» Необходимо находиться возле двери и нанести удар В ЯВ-НОЕ ПРИСУТСТВИЕ ТЕЛА. Школьников бросился снова к двери и, придерживая ее от рывков, держал нож в руке до си-невы, перебирая пальцами. 9 Когда дверь сдалась, у Школьникова в одно мгновение ус-тановилось такое чувство, что ТОТ, КТО ЛОМАЛ ДВЕРЬ, при-шел сам к себе домой. «Странное чувство…» Валерий Юрьевич размахнулся, что было сил, и ударил ру-кояткой ножа по чему-то мягкому, склизкому. Маньяк взвыл. И отстранился на секунду, но потом по все-му жанру триллера, сунулся снова и с еще большей силой. Маньяк теперь знал, где находится жертва, и, ввалив в щель двери (которой размеры инвалид пытался сократить) свою ог-ромную руку, схватил Школьникова за лицо. Школьников тут же завертел головой да прытко так, чтобы наверняка вырваться из клешней бандита. Это удалось, но тут же снова маньяк взял его за голову. «Что за дурь!» И что-то нечеловеческим голосом стал реветь. Наконец, бандит применил прием окончательного вылома дверей, — он треснул ногой по ней в каком-то месте, что дверь просто раскололась. Школьников же, не желая больше попадать в объятия маньяка, стоял, тяжело дыша, переступая с ноги на ногу, держа и помахивая перед собой ножом. Установилась тишина. Школьников вздрагивал каждой мышцей, чтобы вовремя нанести удар, вслушивался во всякое шевеление воздуха. Постояв так, он вдруг услышал, что бандит вовсе отошел от него, и что-то делает в соседней комнате. «Роется в вещах, подлец!» Школьников направился туда. Два-три шага, и он переце-пляется через какую-то палку и падает с грохотом, так, что да-же находившийся к нему спиной противник (роющийся в ве-щах), приник головой. Но сделал это НЕ В НУЖНОЕ ВРЕМЯ. В НУЖНОЕ ВРЕМЯ уже над его головой возникла палка Школьникова, и на слух обронилась со всей инвалидной си-лой на тело бандита. Маньяк сник, повалился на бок. 10 Валерий Юрьевич обвязал бандита всем, что нашел под руками. Тот, придя в себя, не мог даже вздохнуть. Школьников сидел над телом и говорил разное: — Что, сукин сынок, думал старого вояку побороть, а дули! Валерий Юрьевич тыкал комбинацию с пальцев, как ему казалось в самую рожу маньяка. На душе Школьникова было весело. «Хоть что-то сделал». — Думали обобрать последнее, гады! А я не дался! Сейчас прикручу телефон и вызову кого надо, так и разберемся. Я, го-лубь мой, еще отсужу у своей бывшей все назад. Не на того на-пали! Грязь, что слепой, ни..че..го. Я за свои два часа всех тут вас, чужеродных уложу! Маньяк мычал. В горле у него стоял кляп. — Светка, я убью тебя! — прошептал Школьников и поднял голову, как— будто прислушиваясь, как звучали слова. — Да будьте вы прокляты, женщины! Проститутки! Школьников рванул к разбитой двери и заорал туда со всей мочи тоже самое и еще: — Чтоб вас черт забрал, суки! Как вы над мужиками изде-ваетесь, шлюхи проклятые! И еще разных ругательств, на которые память Школьнико-ву еще не изменила. В это же время сверху и снизу посыпал народ, затопотали ноги и закричали. Школьников обхватил заветную палку руками и держал ее крепко, перебирая пальцами острые углы. Он готов был снова вступить в бой. И сражаться до последних сил, не покладая рук, — все два часа. 11 Капитан милиции Трещоткин, стоял по-военному с вы-правкой перед полковником. Молодой Трещоткин недавно получил повышение по званию и готов был еще на многое, на многое. И всемерно благодарен. Полковник с мохнатыми белыми бровями и сталинской иронией в поблескивающих глазах, спросил томным голосом: — И где вы его нашли? — Этажом ниже, товарищ полковник. — Чего он там делал? Двое суток пропадал инвалид? — Двое суток, так точно, в чужой квартире. Капитан аккуратно подставил себе под нос маленький ку-лачок и хмыкнул себе туда. — Он, этот Школьников…, — капитан мотнул головой, сме-ясь. — Юрий…э-э… — Валерий Юрьевич, военный в отставке, слепой и припа-дочный, то есть имеющий кантузию… — Ну? — Этот Школьников, видимо, потерял сознание и случился с ним припадок на межлестничной площадке. Вышел де по-мочь жене вынести мусор. А тут — припадок. Этажом же ниже живут глухонемые. Все разъехались по отпускам, а один — ста-рик их, отец семейства остался. Вот он и оттарабанил больного военного в свою квартиру, дал отлежаться. На свою голову. А тот, придя в себя отлупил спасителя. -Мотивы? Новоиспеченный капитан посерзьенел, пожал плечами. — В общем, давай, одна нога там… Выясни все, дело закры-вай. Капитан развернулся, цокнул каблуками, и пошел. Но по-том обернулся и добавил: — И жена Светлана Анатольевна благодарность хочет свою э-э выразить. Каким образом оформить? — В адрес начальника ГУВД по области пускай пишет, иди. В коридоре Трещоткин встретил Светлану Анатольевну. Жена Школьникова была заплакана, немедленно подошла к капитану. — Все будет нормально. Все будем жить. — Пообщал Трещот-кин. — Как потерпевший? — Немой? — И тот, и этот. — Немого только вывели из шока, а дурачок мой матерится на чем свет, и истерика. — Как бы худа не было. Травмирован же был… — Нет, уже лучше. Когда я выходила этот раз, он сидел на кровати и глядел на меня почти осмысленно, только твердит, что ему нужно ДВА ЧАСА. — Два часа? — Два часа. — Не сбежать ли? И не пришибить ли еще кого? — капитан вспомнил о предупреждениях мотива полковника. — Не знаю. Я вышла за дверь и оттуда на него долго гляде-ла. Он как-будто терпел. Потом из его глаз потекли слезы. Знаете такие…,— Светлана Анатольевна подняла руку. — Скупые? Она кивнула. — И славненько. — Капитан гордо тряхнул своими погона-ми, прикоснулся мягко к плечу женщины и, отдав честь, пошел по своим неотложным делам. Но потом остановился, повернулся и сказал, улыбаясь че-му-то счастливо: «Все будем жить!»

убрала из эпика одну линеечку. как-то расхотелось, чтоб она там висела.

как всегда перед отъездом из дома в неизвестно куда, меня обязательно посещает некая неуверенность. короче говоря, коленки трясутся и настигает предателькая мысль "а как хорошо было бы никуда не уезжать"... это при том, что я люблю всяческие поездки, откликаюсь на предложения уехать нафиг с большой охотой и собираю вещи за 10 минут в любом состоянии... всё равно всегда бывает страшновато. говорят, насколько бы не уезжал человек, он всегда уезжает навсегда. потому что возвращается уже кто-то совсем другой. видимо, этого я так каждый раз и боюсь. и оно всегда так бывает. так что не ждите меня. я не вернусь. вернусь уже не я но я всё равно буду любить вас

nbsp;   

Для моих замечательных друзей был сдален сайт, в честь дня свадьбы.
Спасибо им за их доброту и радушие, всегда приятные приемы в гости )) и за приглашение на свадьбу!

долговатенько ж я вам ничего не писала.
в жизни всё норм... насколько это возможно ">
учеба вроде продвигается, уже хочу сессию — сдать и забыть, пофиг даже, вытяну на отличницу или нет...
если говорить в целом, то хочу, чтоб уже побыстрее закончился этот год. какой-то слишком он тяжелый и нерадостный. может потому, что високосный... буду очень надеяться, что следующий будет получше "> вовсю идет обсуждение зимней поездки, ня... пока всё зависит от Римкиного упрямства и настроения ее мамы ">
если говорить о мелочах, то я наконец закрыла свои двойки и теперь оч рад "> вчера с Эфкой на катке были, сегодня семейный поход предстоит "> Ванька обещал гитару принести, буду мучать сей ниччастный инструмент муза моя ушла на незаслуженный внеочередной отпуск, поэтому ничего не пишется. есть идеи для фентезийной книжечки, но пока только совсем базовые, а сюжета нет... а вот поэтическая муза ушла на незаслуженный внеочередной отпуск.
читаю книжки запоем, Метро 2033 дочитала, рассказик японского автора Кобо Абэ, но совсем не впечатлил. сейчас читаю Хроники Амбера, но тоже не очень нравится. я ожидала намного большего.

вот в общем и всё, граждане товарищи. надеюсь к вам еще в скором времени выбраться.
аривидерчи

тонкая, хрупкая тонкая, нежная тонкая, светиться тонкая, свежая.. тонкая, хрупкая, пьяная, нежная, с сумасшедшинкой, да с тоской хоть волком вой.. ехидная, тонкая рыжая, в масочке сводит с ума одним только взглядом.. не смотри, дохлый, говорю себе, а сам глаз оторвать не могу.. что ж такое то... тонкая, хрупкая, меч вместо левой руки.. тонкая, нежная.. дохлый, да не смотри... я же знаю, никто не должен знать.. я же знаю, что не смогу даже слова внятно сказать ей.. хрупкая, тонкая.. улыбка знакомая.. нож придушит меня, если она узнает об этом.. взгляд из под маски- краснею отчаянно.. я не верю в сказки.. тем более с хорошим концом.. хрупкая, тонкая.. такая опасная.. такая красивая.. этот орешек мне не по зубам.. лишь стоять и смотреть, и смотреть.. не смотреть... не выдать себя.. мне кажется, что.. никто не должен об этом знать.. ведь.. она такая хрупкая... такая тонкая.. я отворачиваюсь от чувства знакомого.. я отворачиваюсь от цепа железного от яростного взгляда из-под лезвия я отворачиваюсь, я ловлю беспокойный взгляд стрелы стремительной.. дохлый номер не может влюбиться.. ведь она такая хрупкая... такая опасная..

Я темный безвестный идол, Главный герой романа не я... Мои губы в жертвенной крови, Тягучий дым ласкает меня. Дрожу так, что стонут деревья, Ласковый свет растаял во тьме... Мой алтарь разрушен врагвми... Моё тело лежит на земле.

в небо одним глазком будь осторожнее мелкий- на улице скользко.. наверное, я переборщил с Дурной Травой.. от Луны.. мне кажется, в моей голове кто-то говорит голосом Йоджи.. я люблю играть в людей.. я не живу, просто играю.. кто-то задал мне сегодня вопрос крайне глупый по сути.. как я могу узнать мечту не в лицо? я не пойму.. может, я глупый? я сегодня заметил, что черты тени моей маленькой, пьяной тени приобрели черты Фудзимийи.. это Йоджи в моей голове, не иначе.. шуткует... ну как уволю тебя.. беззлобно — радиолюбитель... кто-то сказал — а ты веришь в мечту? и я, перепрыгивая через лужу, промолчал — что я совру? дескать, кому-то я нужен? мне иногда кажется, что я всего-навсего мизантроп.. надо же, Йоджи заткнулся.. кто-то сегодня сказал мы все тебя любим.. я улыбнулся и промолчал.. не врать же мне этим людям.. не говорить, что в душе тоска словно я потерял чего-то.. глупо-то как сказать что мне не хватает голоса Йоджи.. я напостой удивляюсь луне, что висит в облаках.. помню, сорок минут я смотрел в небо позавчера.. сорок минут.. я смотрел в небо а оно смотрело в меня.. такое красивое, оно такое древнее, а тень такая грустная, а тень такая холодная.. так хотелось покрасить ее волосы в тот жуткий красный цвет.. одеть в оранжевый свитер иль не одеть? это... не ты.. а мне отчего-то грустно.. пора признаться самому себе мне.. мне не хватает.. отчего же так пусто?.. кто-то не смотрит в глаза своим родным людям.. а я по сторонам все оглядываюсь.. будто что-то я потерял.. и, как сумасшедший, настойчиво повторяю, повторяю, и повторяю раз за разом все повторяю.. ну же, ну скажи же хоть что-нибудь! Йоджи... радиолюбитель..

уехала. на неделю. вернусь 30го. я буду помнить о вас там, в Екатеринбурге. не скучайте.

как улыбкой — ржавый сонет как на скрипке — бой прожитых лет как удавкой— твоя ворожба я теряю, теряю себя.. как расколом— на скуле удар как закован — в горле пожар как насмешка— улыбка твоя я теряю, теряю себя.. как ехидна память твоя как плачевна походка твоя я теряю, теряю себя.. пульт перехвачен в чужие руки попала плачем вишу на звуке.. как перепадом крови давленья как перекатом среди волненья как единицей предельного стука я теряю, теряю себя без звука.. не по делу не по песне не по пляске как известно все слова что сплетаю в картины не имеют отношенья ко мне.. все едино.. все едимо..