Роман Годельшин — 'Про героя и Врага'

     День — летний, солнечный.

     Окно — огромное, разноцветное, весёлое. Стёкла витража складываются в прекрасную мозаику цветочного орнамента.

     Свет — он разный и его много. Зелёные, синие, красные и жёлтые лучи тянутся от окна к полу и пылинки феями радостно танцуют в них. Нежатся.

     Зал — просторный. Не огромный, не маленький. Просторный. Разделённый точно посередине решёткой из толстых чугунных прутьев. Такую голыми руками не возьмёшь. А не голыми… так наверняка на ней ещё и заклятья соответствующие. Как, впрочем, и на окне. Выйти отсюда, наверное, можно. Только вот я не знаю нужного способа.

     Я — герой. Я — пленник. Пленник Врага. Я стою между окном и решёткой. Я в тюрьме. В лучшей из тюрем, среди тех, что мне доводилось видеть. Вам, полагаю, тоже не приходилось видеть тюрем, камеры в которых увешаны цветастыми коврами, а пол выстелен паркетом из двадцати сортов дерева. Точнее из двадцати трёх. Я специально считал. А ведь есть ещё и кровать. Обширная, застеленная шёлковыми простынями. И ванная комната с большой мраморной ванной, постоянно наполненной тёплой чистой водой. Я уверен: многие согласились бы прожить всю жизнь в такой тюрьме.

     У решётки два стола. Один с моей стороны, другой — с противоположной. Оба одинаково уставлены яствами. Пара кувшинов, вазы с фруктами, блюдо с поросёнком, пара жареных кур. Есть, вообще-то, хочется. Но я ещё не решил, могу ли принять пищу из рук Врага.

     А вот, кстати, и Он. Тяжёлая дубовая дверь без скрипа отворилась и в зал вступил Враг. Впрочем… не вступил. Просто вошёл. Среднего роста мужчина худощавого телосложения. Брюнет. Приятное аристократическое лицо без тени надменности. Чисто выбрит. Взгляд с лукавинкой. На губах полуулыбка. Но без издёвки. Просто как у человека, которому хорошо. Одет просто: кремовая просторная рубаха, коричневые штаны и тёмно-коричневые короткие мягкие сапоги. Движения быстрые, твёрдые, уверенные, но без порывистости и даже угадывается некоторая плавность. Лёгкое излишество жестов. В целом очень приятное впечатление, если не знать, кто он. А если сравнить со мной… Судите сами. Угрюмое лицо. Трёхдневная щетина. Во взгляде отчаяние пополам с ненавистью. Одежда в пыли, крови и ещё в чём-то непонятном. К тому же имеется пара заметных прорех. Движения лихорадочные. То есть сейчас-то движений вообще нет. Я стою, гордо скрестив руки на груди, и смотрю на приближающегося Врага. Ну и как вам? Кто, по вашему, на стороне добра, а кто — зла? Ну, вам-то нетрудно догадаться. А вот если бы кто посторонний увидел — мог бы и усомниться.

     Подойдя, Он окинул взглядом меня и столы, улыбнулся.

     — Привет. Вижу, ты не стал начинать без меня. Благодарю. Представляться нужно? — он вопросительно посмотрел на меня.

     Я промолчал.

     — Вижу, не нужно, — Он отодвинул свой стул, сел, сделал приглашающий жест, — Да ты присаживайся, не стесняйся. В ногах правды нет.

     Я не сдвинулся с места. Конечно, еда не отравлена. Смысла нет. Но ведь какой-то подвох должен быть. Враг без подвоха не может. Не должен.

     Он усмехнулся:

     — Напрасно опасаешься, тут, — он кивнул на мой стол, — всё чисто. Честное слово.

     Я саркастически приподнял правую бровь:

     — С каких это пор твоему слову стало можно верить?

     — С любых. Я никогда не вру. В этом нет необходимости.

     — А если бы была?

     — Исключено. Да присаживайся уже. А то я, признаться, ощущаю некоторую неловкость.

     Стоять дальше — выглядело глупо. Сесть за стол — танцевать под Его дудку. С раздражением я выбрал второе. Враг оторвал виноградину, кинул в рот, прожевал. Налил себе вина. Пригубил. Спросил:

     — Поговорим?

     — Отчего бы не поговорить… Как тебе погода?

     — По мне, так немного жарковато. Но в целом приятная. Попробуй поросёнка. Мой повар очень старался. Ему будет обидно, если его труды останутся неоценёнными… Хрен, кстати, вот в той мисочке.

     — Ну, разве только ради повара.

     Я отрезал кусок, откусил.

     — Мммм! Потрясающе. Передай повару моё искреннее восхищение… Хочу спросить…

     Он кивнул, мол, давай, спрашивай без церемоний.

     — Этот твой облик…

     — Самый что ни на есть натуральный. А что? Мне нравится. Зачем менять?

     — Понятно.

     Я принялся есть. В конце концов, почему и не воспользоваться любезностью Врага? Всё равно ведь… Всё равно что? Да не важно. Всё равно и всё.

     — Ну и правильно, — одобрил Он и поднял свой кубок, — За знакомство?

     — Умгу, — поддержал я тост.

     Некоторое время мы ели в молчании. Наконец он произнёс:

     — Зря ты не стал ванну принимать. Неужели приятно в этом вот? — он неопределённо указал на мою одежду.

     — Сойдёт и так, — в моём голосе прорвалась злоба, — Давай уж сразу к делу. Чего кругами ходить? Я, вроде как, не в гостях.

     — Зависит от точки зрения. Впрочем, можно и к делу. Но издалека, — Он задумался, как бы подбирая слова, — Припомни, когда ты получал сколь-нибудь серьёзное ранение?

     — Не припоминаю такого.

     — А почему, как думаешь?

     — Не задумывался. Полагаю, просто везло.

     — Дудки! — Враг внезапно развеселился, — Везение — это для дурачков. А дело всё в том, что я практически сразу после твоего рождения наложил на тебя охранные чары. Не веришь?

     — Не верю. Насколько мне известно мы родились одновременно. Хочешь сказать, что мог колдовать уже тогда?

     — Конечно. Знаешь, что отличает меня от прочих людей?

     — Знаю. Жестокость, бездушие, властолюбие, эгоцентризм…

     — Я тебя умоляю… Этого добра в людях навалом. И уж никак не меньше, чем во мне. Отличие же моё в том, что я рождаюсь с памятью о всех своих прошлых жизнях. И потому любые магические воздействия, не сопряжённые с физическим трудом, доступны мне уже за три недели до рождения. Такие дела.

     — Ну, ладно. Допустим, это так. Но зачем было тебе так трогательно обо мне заботиться?

     — Объясню. Чуть позже. А теперь припомни-ка, что говорил тот волшебник, который тебя вербовал о…

     — Он меня не вербовал!

     — А? — Враг на секунду задумался, — Ну да. Точно. Тебя даже уговаривать не пришлось. Понимаю. Хорошее воспитание. Признаю, я выбрал неудачный термин. И всё-таки, вспомни. Он, полагаю, сказал, что ты можешь меня гарантировано уничтожить. Верно?

     — Ну верно.

     — И он не врал. Так оно и есть. Но почему это так, он, разумеется, не объяснил. Так?

     — Так.

     — А теперь разоблачение фокуса, — Он загадочно улыбнулся, — Всё дело в твоей особой природе. Каждый раз, когда рождаюсь я, рождается ещё один человек. Особый. В данном случае это ты. Особенность твоя заключается в том, что мой срок жизни всецело зависит от твоего. Верно и обратное. Фигурально выражаясь, у нас с тобой одна жизнь на двоих. Понимаешь?

     Я, признаться, немного опешил.

     — То есть, для того, чтобы избавить мир от тебя, мне достаточно наложить на себя руки?

     — Совершенно верно. Мои охранные чары тебя от самого себя не предохранят. Можешь заняться этим прямо сейчас. Кинжал у тебя есть, — он кивнул на торчащую из поросёнка рукоять.

     Я, отчего-то покраснев, промолчал. Молчал и он. Знаете, есть разница, идти на смерть, имея хоть иллюзорную надежду выжить, убить врага и самому пасть от его удара, или же покончить жизнь самоубийством. Не знаю, как вам, а для меня разница есть. Плохой из меня герой. Никудышный. Но, стало быть, если выход только один, я должен…

     — Долг… — сказал Он, — Понимаю. И не понимаю. Чем я, с твоей точки зрения, так уж плох для мира?

     — Ты несёшь зло.

     — Чепуха. Я несу волю. А то, как вы, люди, ей распорядитесь… Ну должны же вы наконец когда-то научиться использовать волю не во зло?!

     — Зря стараешься. Тебе не удастся запутать меня своей словесной эквилибристикой.

     — И в мыслях не было тебя путать. Хочу лишь убедить тебя, что не я источник зла.

     Я открыл рот, чтобы возразить, но Он опередил меня:

     — Хорошо, хорошо. Скажем так: не я единственный источник зла. Вспомни этот свой поход. Город Иттрия. Костяной монстр.

     Я помнил. Помнил великана в три человеческих роста, покрытого костяным панцирем. Мы, моя команда и полсотни горожан Иттрии, пришедшие убивать этого монстра. Помнил Бора, убитого в спину арбалетной стрелой и пятнадцатилетнего парнишку-горожанина, по нелепой случайности выпустившего эту стрелу не туда. Я помнил труп этого парнишки, забитого камнями и добрых горожан, бросавших эти камни. Я очень хорошо это помнил.

     — Вспомнил, — произнёс Враг, — Кто виноват, что в душах горожан поселилось зло? Я? Да я и пальцем не шевельнул.

     — А монстр?

     — Монстр не мой. Я, знаешь ли, подолгу не бываю в мире, а монстры в нём есть всегда.

     Я не нашёлся, что ответить.

     — Ладно, — сказал Он, — Спорить о добре и зле можно столь же долго, сколь и бесполезно. И на сегодня с меня хватит. Да и с тебя тоже.

     Враг встал.

     — Отдыхай. Думай. До завтра. Если, конечно, доживём, — Он подмигнул и направился к выходу.

     День. Окно. Свет. Зал. Я.

     День, клонящийся к вечеру.

     Окно, всё в стеклянных цветах.

     Свет, уже ушедший из зала.

     Зал, ничуть не изменившийся.

     Я. Сижу. Думаю.